Не Кёсем

      Шло время и я начала замечать, что Зейнаб зазнается все больше и больше. Эта женщина начала чувствовать себя госпожой и соответственно себя вести. Но больше всего меня раздражало то, что Зейнаб пусть и не говорила открыто что-то против меня, но втихую ненавидела меня и плохо это скрывала.       Прямых гадостей эта женщина мне не делала, однако, благодаря Ларисе, я узнала, что по гарему прошел слушок, будто Ысылай и больше никто будет впоследствии султаном. И этот слух усердно распространяла Зейнаб.       Кроме того, эта женщина несколько раз подходила ко мне и сочувствовала, что я так и не смогла стать матерью шехзаде при новом султане. Да, все ее слова были обличены в форму сочувствия, но умом я понимала, что это ни что иное, чем гадость.       Я гадала, как можно избавиться от ненавистной соперницы, которая, если уж на то пошло, и соперницей мне не являлась — я приглашалась в покои султана не реже раза в неделю, а Зейнаб была там крайне редко и то, исключительно, как дань традиции. Опускаться до ядов или убийства мне не хотелось, а другие идеи в голову не приходили.       Как мне казалось, иерархия в гареме была выстроена правильно: калфы подчинялись хазнедар, хазнедар подчинялась мне, но все мы служили исключительно султану Сулейману. Поэтому я совершенно не удивилась, когда в один из дней Церен привела ко мне в покои какую-то калфу, которая, чуть волнуясь, теребила руками край платья.       — Госпожа, — сказала Церен-хатун. — По словам Нурай-калфы, Зейнаб-султан неверна повелителю.       Мое сердце бешено заколотилось. С одной стороны, я понимала, что лучшего способа избавиться от Зейнаб у меня нет и не будет, с другой стороны, опускаться до мести подобным образом, зная, что я сама была уж совсем неверна Ахмеду, мне не хотелось.       «Но то ж был Ахмед, а это — Сулейман», — подумала я и сказала калфе. — Говори, что тебе известно.       — Госпожа, — волнуясь, начала Нурай-калфа. — Я видела, как Зейнаб-султан разговаривала с мужчиной в дворцовом парке.       «Эх, а что я делала в дворцовом парке… — пронеслось в моей голове. — Не только ведь разговаривала…»       — Есть ли у тебя еще какие-то доказательства? — спросила я.       — Зейнаб-султан получила от этого мужчины записку, которую сразу же спрятала в карман, больше мне добавить нечего, — ответила калфа.       — Никому об этом ни слова, — сказала я. — Следи за Зейнаб-султан во все глаза. Появятся доказательства — сразу же придешь ко мне.       — Да, госпожа, — ответила калфа и поклонилась.       Нурай и Церен ушли, а я задумалась. Конечно, перспектива подвести под монастырь соперницу была заманчивой, но мне было и жаль женщину, которая всего-то поговорила с чужим мужчиной, кроме того, я боялась навлечь на себя гнев Сулеймана, который прекрасно знал, как именно и в каких позах я предавала Ахмеда, а теперь вдруг решила избавиться от такой же согрешившей султанши.       Подумав, я решила пойти к Зейнаб. Зайдя в покои женщины, я сказала:       — Выйдите все!       — Госпожа, вы перепутали покои, — с умеренным неуважением начала Зейнаб.       — Нет, Зейнаб, это ты перепутала все, что только было возможно, — сказала я, чуть было не ответив: «Ты попутала рамсы».       Я посмотрела на женщину и сказала:       — Ты предала повелителя, встречаясь с чужим мужчиной. Пострадаешь за это не ты одна, пострадает и твой невинный сын. Тебя мне не жаль, в отличие от малютки. Поэтому я предлагаю тебе такой вариант, который устроит всех: ты превратишься в тень, которую будет не видно в этом дворце, и ты посвятишь себя воспитанию шехзаде. Сохранишь жизнь себе и своему сыну.       — И это предлагаете мне вы, — с усмешкой ответила Зейнаб. — Та, которая предала султана Ахмеда, и которая, согласно фетве, понесла за это наказание.       — Милая моя, — ответила я. — Султана Ахмеда уже нет в живых, да пребудет он в раю, а вот султан Сулейман жив и здоров. И, знаешь, не простит тебе этой вольности.       — Мне не о чем с вами разговаривать, — сказала Зейнаб.       — Будут душить — вспомнишь меня, да будет уже поздно, — ответила я и вышла из покоев султанши.       Меня трясло: эта мерзавка посмела сказать мне, что я была неверна Ахмеду! Понимая, что нужно спешить, пока эта женщина не затаилась, я решила присмотреться и, может быть, отправить ту же Ларису обыскать покои Зейнаб, хоть это и казалось мне не менее мерзким поступком, однако, вскоре ко мне пришла Церен-калфа с Нурай-калфой.       — Госпожа, — поклонилась мне хазнедар. — В покоях Зейнаб-султан была найдена эта переписка.       Я взяла в руки бумаги. С первых же строк стало понятно, что это любовные письма. На турецком языке Зейнаб писала, что скучает без своего любимого, в ответ он предлагал выкрасть ее из гарема. Зейнаб писала, что это невозможно, мужчина говорил, что нет ничего невозможного в нашей жизни. По письмам было понятно, что Зейнаб и неизвестный влюблены друг в друга, однако, вычислить, кто именно писал султанше, не представлялось возможным.       — Отнесите эти письма повелителю, — сказала я. — Я не вправе вникать в эти вопросы.       — Хорошо, госпожа, — ответила Церен, которая ожидала от меня каких-то прямых указаний: замять ситуацию или донести ее до султана.       Весь день мне было как-то не по себе. Я допускала такую возможность, что Сулейман начнет меня расспрашивать обо всем произошедшем, и переживала из-за этого, хотя сама не совершила ничего дурного. Наконец, настала ночь. Мне не спалось, поэтому я решила выйти на балкон, чтобы подышать свежим воздухом. Луна освещала дорожки сада и я любовалась ее светом. Каково же было мое удивление, когда из дворца, озираясь, вышла Зейнаб.       «Это уже интересно», — подумала я и начала следить за султаншей.