Невыразимая сладость бытия

Дело было вечером, делать было нечего. Мария-искусница отложила пяльцы и посвистела в окошко. На свист вышла Сивка-Бурка и лениво заржала. «Ивана позови», — лениво приказала Марья — «да смотри, чтобы без фокусов». Сивка помотала головой и отправилась на поиски дурака. Смеркалось. Вышел из сарая Иван. Королевской мантией за ним вился шлейф из шелухи, которую он лениво стряхивал. — Здорово ночевали, — грубо сказал он. — Чего надо? — Скучно мне, — сказала Марья.- Придумай что-нибудь. Иван почесал в затылке. — А чего придумать-то? — спросил он. — Ковер-самолет есть, скатерть самобранку достали, меч — кладенец в сенях ржавеет. А с золотой рыбкой связываться — себе дороже. У разбитого корыта останешься. Глаза у Марии заволокло слезами. «Чудит, девка», — опасливо поглядывая на нее, подумал Иван. Он боялся, что из-за бабских, нелепых прихотей снова придется отправляться в поход. А это — значит ходить не жрамши, маяться от сбитых в кровь ног, синяков и ушибов. А то и подстрелить могут стрелой каленой, и ножичком пырнуть, а то и того похуже. Про подвиги хорошо слушать зимой, лежа на теплой печке, после жирных, с убоиной щей, когда клонит в сон. И летом хорошо про подвиги слушать, а еще лучше пугать девок в сумерках рассказами об упырях и драконах. Тогда в темноте они легче соглашаются на любовь. Легко посылать на подвиги, а потом ждать героя и тосковать о нем сладко-сладко. Тоска и томление облагораживают, и сам себе кажешься значительнее, и приобщаешься к опасному и жуткому миру приключений. Вернется герой, и часть его славы достается тебе. Ведь если бы не ты, то герой, зараза такая, так и просиживал бы штаны дома.  — Мне скучно, Иван, — холодно повторила Марья-Искусница, как бы давая понять, время пустых разговоров прошло.  — Нешто к Бабе-Яге сходить? — предложил Иван. — За упокой-травой? Мысль была знатная. Яга-Ягинишна, вопреки расхожему мнению, была весьма аппетитной бабенкой. Не зря добры молодцы, идучи на подвиг, неизменно поворачивали к избушке на курьих ножках. Даже если им было не по пути. Личный рекорд поставил Иван-дурак Греческий, который приплыл к Яге через три моря, а потом уплыл обратно. За какой-то бараньей шкурой его послали. И имя у него было заморское: Я-Сон. Дурацкое имя, невместное богатырю. Бабуся Ясончика приняла, накормила, спать уложила. А поутру, стоя не обутая на крыльце, даже всплакнула. Судьба-то у Ясона больно неладной оказалась. Баранью шкуру он добыл, женился, деток завел. Да жена пьяницей оказалась. Убила деток, да и сбежала в дальние края, когда наутро увидела, чего натворила. А Ясон с тех пор пропал. Царство бросил, ищи теперь свищи, по каким он кабакам горе свое заливает. На Ивана Яга тоже карты раскладывала. Говорила, берегись, мол, Ваня воды болотной да дней критических. От них, говорит, беда тебе будет. А что такое критические дни, не сказывала. Много, говорит, знать будешь, скоро состаришься. Иван ждал, ждал критических дней, да и устал ждать. У Марьи-Искусницы, однако, в тот день они были.  — Достань мне, Ваня, цветик-семицветик, — сказала Марья. — Тот, что семь желаний исполняет. Неласковы были глаза у любимой. Зимним холодом стыли.  — А упокой-трава? — пытался отбрехаться Иван. — С ней то как?  — А никак, — зевнула ему в лицо Марья-Искусница.- Хватит вам, богатырям, у Яги подушки да перины взбивать. И так людям в глаза глядеть совестно. А если к избушке завернешь, гляди, Иван, все космы твоей крале повыдергаю. Ты меня знаешь. Иван знал ее очень хорошо, с тех самых пор, как на пару с Гирей-ханом перепутал, которую из красавиц спасать от Змея-Горыныча. Гирей спас тихую и покорную малышку, которая была ему по грудь и называла: «Мой господин». Ивану досталась девица, выше его на полголовы, неласковая и неприветливая. Ее и скормить то Змею хотели, потому что никто брать замуж не хотел. Боялись. Свободное время Марья-Искусница посвящала не вышивке, нет. Она помогала отцу на кузне, ковала отменно прочные мечи и копья, украшая их затейливой резьбой. Отсюда и прозвище пошло. Иван по простоте душевной думал, что «искусница» происходит от искусных в любви женщин, что в роду у Марьи. Эту мысль ему вложил в голову будущий тесть, напоив его в трактире, куда завернул Иван по дороге на подвиг. Местная брага, замешанная на дурман-траве, оказалась особенно ядреной. Тестюшка до утра расписывал Ваньке, какая его дочь красавица да умница. Особенно напирал на то, что сарафан дочке шьют всегда с запасом сверху. Каждое лето прибавляет, дочка, по размеру. Как Памела Андерсон. Вот на такую красотищу змей и польстился. После того случая Иван пить бросил. Начисто. Да что толку. Семейная жизнь оказалась не такой уж поганой. Ну, сходишь три-четыре раза в год на подвиг, и все. С дорогой да пирами по случаю отбытия, и прибытия до десяти-одиннадцати месяцев в году выходило. Так что быт особо и не заедал. По хозяйству же Марья управлялась лучше любого мужика. Гирей-хан как-то жаловался в письме, что, мол, любовная лодка разбилась о быт. Гюльнара уже шестого ждет. В юрте пеленки да распашонки, пока младшие титьку сосут, старшие уже курить пробуют… Завидовал Ивану. Семейный вроде мужик, а живет как холостяк, все подвиги да приключения. Хотел Иван рассказать, чем на самом деле оборачиваются его подвиги. Как скатерть самобранка перестала готовить после стирки щелоком и потребовала неведомого «Тайда». А что за тайда, и с чем ее едят, не сказывает. А если и подаст что на стол по великим праздникам, то вовсе невместное. То рыбу сырую, в рисе обвалянную, что узкоглазики едят. То мясо, опять же сырое, говорит, что карпаччо. А спиртное и вовсе градуса не имеет, куда ему до самогона. Как меч-кладенец по весне пытается сбежать с цепи, гремит и ночами спать не дает. Одно утешение — ковер-самолет. Хорошо лунными ночами на нем к Яге летать. Да недавно пригрозила Марья ковер в печку кинуть, а он с тех пор половиком прикидывается. Пихаешь его в бок, а он ни гу-гу. Зато без хозяина летать может. Бывает, целыми неделями пропадает. Прилетит — рваный, грязный, чужими ногами топтаный. Отлежится, смотается в баню и снова из дому сбегает. Хотел все это Иван отписать Гирею, да вовремя остановился. Должна же быть у человека хоть какая-нибудь мечта. Пусть мечтает о счастье удалецком, да о подвигах богатырских. Так и свое время быстрее пройдет. В принципе и сейчас Иван был не против подвига. Но на большом пальце на ноге еще не зажил нарыв от укуса Лернейской гидры. Полежать бы еще пару деньков, пока нарыв не вскроется, а там уж… Да ковер-самолет, зараза, опять куда-то пропал.  — Хватит мечтать, — прервал его мысли голос жены.- Сей же час марш! Отправляйся к месту дислокации! Говорила Марья иногда как ее папаша, отставной козы барабанщик.  — Послушай, Марья, — сделал последнюю попытку Иван. — А тебе то, что за радость от моих подвигов? Ждать все время, на дорогу смотреть, как полагается честной жене? Самой-то не надоело? А потом, небось, гадаешь, не завернул ли я по дороге к какой-нибудь молодке, а коли нет, то не отвык ли в пути от долга супружеского? Да и велик ли долг — хорошо, если месяц в году видимся! Марья задумалась. Потом подняла на Ивана синие глаза. « А что ты предлагаешь? — тихо спросила она. « Все так живут».  — Все! — Ванька даже плюнул от возмущения. — Да какое нам дело до всех! Мы то не все! Он подошел к Марье и осторожно потянул ее за рукав. « Пойдем, сядем», — предложил внезапно дрогнувшим голосом. Они сели рядышком на крылечке. Никогда так не сидели, даже странно.  — Ты послушай, Маша, — говорил Иван. — Скажи, зачем тебе этот цветик-пятицветик?  — Семицветик, — поправила его Марья.  — Один черт, — не уступил Иван. — На кой он тебе? Тебе то лично чего надо? О чем мечтаешь?  — Да не мечтаю я, Иван, — так же тихо сказала Марья. — А если и мечтала когда, то в детстве, и о чем — забыла.  — А ты вспомни, — предложил Иван и осторожно взял ее за руку. Рука была не по-женски крупная, богатырская почти рука.  — В детстве мечтала сесть на коня, свистнуть и податься, куда глаза глядят, — говорила Марья. — А потом к змею поволокли, ты меня спас. Тут и мечтам конец. И тут Ивана осенило. Поглядел на Марью как-то по-новому. Рост — средний мужчина, даже повыше. Плечи широкие, руки-ноги большие, лицо строгое. Тут его взгляд упал пониже, и Иван будто мордою об стол ударился. Грудь у Марии, конечно, поменьше, чем у Памелы Андерсон, но ненамного. Такую роскошь не замаскируешь.  — Ты куда глядишь? — подозрительно спросила Марья.  — Туда, — обреченно сказал Иван. — Собирай вещи, на подвиг завтра с утра отправлюсь. Если сегодня в ночь не погонишь. Он махнул рукой и, прихрамывая, пошел к сараю. Марья ошеломленно смотрела ему вслед. Вечером, взбивая на ночь, перину, Марья вспомнила и странные взгляды муженька, и то, как держал он ее за руку, и его странные разговоры. И поняла. От немыслимой, небывалой догадки, она даже похолодела. Мерзавец — вот была ее первая реакция. Трус — так она подумала вслед. Но вспомнила, как он хромал, вспомнила их небывалые посиделки на крылечке, когда они говорили как… Тут Марья задумалась. А говорили они как друзья. Друзей у Марии не было. Бабы с ней дружбу не водили, а мужикам от баб известно чего надо. Про дружбу между супругами Марья не слыхивала. Мать с отцом жили, как кошка с собакой. Много чего передумала Марья за эту ночь. И к утру приняла решение.