Невыразимая сладость бытия

ГЛАВА ВТОРАЯ. ТРАНСФОРМАЦИЯ. « Колдуй, баба, колдуй, дед, колдуй серенький медведь», — приговаривала Яга Ягинишна, носясь по избе. Беготня эта продолжалась, не соврать бы, третий час подряд. А забегала Яга буквально в тот самый момент, когда поняла, О ЧЕМ ИМЕННО пришла ее просить Марья-Искусница. Новость была неслыханная и небывалая — захотела баба мужиком обратиться. Конечно, Яга мыслила шире, чем остальной электорат. Слухи из-за моря доходили давно, мол, отрезают мужики себе то, что им дороже всего на свете, обряжаются в сарафаны и юбки и… Думать дальше было страшно. Даже бабе Яге. По женскому своему разумению Яга полагала, что мужская доля женской слаще. Отказываться от нее глупо. Хотя… дураками земля каждый год полнится. Для умного человека скоро и места не останется, все дураки заполонят. Косилась Яга на Марью, косилась, да не выдержала.  — Скажи прямо, Марья, ты головой в последнее время не ударялась? Марья усмехнулась. Оказывается, даже у самой умной бабы в голове одни штампы.  — А ты, небось, бразильских баек наслушалась. Это там все на голову больные. Не знают ни отца, ни матери, ни какого они роду-племени. Говорят, заходил к тебе какой-то черноусый. Как его — дон Пердун?  — Дон Педро, — буркнула баба Яга. — Ты только Ваньке не передавай.  — Не передам. Что, тоскливо ночью одной? Яга остановилась. Посмотрела на Марью с усмешкой.  — Да уж не сладко. Тебе ли не знать, кормилица? Марья стала медленно подниматься с лавки. Голове стало горячо, а рукам почему-то зябко. Она еще не знала, что в ней закипает бойцовская ярость.  — Тихо, тихо, — отодвигаясь на безопасное расстояние, сказала баба Яга. — В лягушку превращу.  — В лягушку? Сама ты лягушка, дура неповитая! Только и знаешь, как чужих мужей и женихов заманивать!  — Да кто их заманивает, сами идут!  — Известно, идут как мухи на …! Этого баба Яга, при всей ширине ее души, не стерпела. Глаза ее зажглись желтым кошачьим огнем и с криком: «Эх, накачу!», она накатила. Квашней из бродильного котла. Квашонку было немножко жалко, всего через пару лет там должен был вылупиться гомункулус. Ну и хрен с ним. Проще свое дите родить, не прибегая к услугам науки. Марья завыла, продирая глаза от липкой зеленой массы. Тем временем, Яга забежала сбоку, задрала подол, обнажив жилистые, накачанные ножки, и пнула Марью под зад. Потом так же проворно опустила подол. Ноги у бабы Яги были по местным понятиям некрасивые. При всех тяготах крестьянской жизни, мужики любили женщин в теле. Не то чтобы баба походила на квашню, хотя и на такой товар ценители находились. Любили, чтобы женщина не украшалась по иностранной моде талией в рюмочку или жеребячьими коленками. Короче, чтобы была гладкая.  — Ты что наделала, а? — Раздирая слипшиеся пряди, Марья-Искусница, поглядела на Ягу, как сквозь зеленую занавеску. — Как же я теперь домой пойду?  — Незачем тебе домой иттить, — буркнула Яга. — Все равно волосы обрезать придется. Где ты видела богатыря с косой по пояс? Марья конечно ожидала, что придется пойти на некоторые жертвы, но косой жертвовать не хотела. Не позорная она баба, без волос ходить.  — Режь скорее, — из осторожности Яга не подходила близко. — Гомункулус ядреный был, не знаю, ототрется ли. А не то, девонька, тебе всю башку налысо стричь придется. Или шапку носить года три, не снимая. Иначе за водяницу примут. Налысо стричься Марье не хотелось. Она вздохнула и тихохонько, осторожно начала обрезать прядь за прядью где-то на уровне плеча.  — Выше режь! — командовала повеселевшая Яга. Только теперь до нее дошло, что путь Марье домой заказан. Как минимум на год. Пока новые волосы не отрастут. А за год мало ли что может случиться. Не то чтобы она замышляла дурное. Но пока Марья в походе, может и сгинет от непривычки к мужской доле. А не сгинет — мало ли охотников на соломенного вдовца. А если и домой придет, то люди засмеют. Не ее, так Ивана, что пустил блудящую женку в дом. Это мужику можно шляться незнамо где, и все он герой. А бабья дорога — от печи до порога.  — Не командуй, — буркнула Марья. — Баню топи, помыться надо.  — Помоешься, голубок, помоешься, — заголосила вдруг Баба Яга. — Начисто щелоком да водицею, да веником березовым… Ой, покатаюся да поваляюся, Ивашкиного мяса поевши…  — Сдурела баба, — пробормотала Марья и пошла на двор, мыться в бочке с дождевой водой. Из избы доносились завывания, и сквозь них пробивалась как ручеек их под снега странная песенка. Не было бы счастья, да несчастье помогло — с зеленой мутью с Марьи смывалась вся горечь и обиды последних лет. От шепотка за спиной: «Смотри, соломенная вдова пошла» до детских, полузабытых обид. Как мать не любила дочь постылую, как обижали старшие братья, а потом, когда научилась отпор давать, как пустили славу о ней, злой и неласковой. Как жалел ее, нескладную да высокую только отец, да и то по пьяному делу, как… Дальше думать Марье не хотелось. Неудержимо потянуло окунуться в воду целиком, до самого дна. Желание было таким острым, что скулы сводило. Марья все ниже и ниже наклонялась над бочкой. Где-то вдали прожужжал шмель, в теплом воздухе тонко-тонко звенели комары. Марья все ниже и ниже склонялась над бочкой, удивляясь мимолетно, какое странное лицо смотрит на нее с гладкой поверхности воды. Вдали послышалось злорадное женское хихиканье. От морока спугнул петух. Он заорал под самым ухом Марьи, да еще подошел и больно клюнул в ногу. Марья отшатнулась от бочки. Долго не удавалось оторвать руки от края, левую руку она от злости даже укусила. Растирая воду на груди, она удивилась. С сарафана пропали все узоры. Ванька как-то принес «Тайту» волшебную, что любую вещь белила. Да только и с ней вещи были не так уж чисты. Иван, помнится, ругался, поминая кикимору, что его оморочила. Та в обмен на волшебный порошок велела ему сидеть у волшебного ящика и заклинания учить. Чуть Иван не сгинул тогда. Тогда мужнины дела еще интересовали Марью-искусницу. Долго выспрашивала она Ивана, почему он не бросил в волшебный ящик камнем или просто не сбежал, пока тот спит. Ведь даже вещам нужен отдых. «Не-ет», — отвечал ей бледный как узник после узилища Ванька. — « Не спит эта штука, вот в чем фокус. День и ночь говорит, поет и картины кажет. И нет сил от нее оторваться». За непонятное слово «фокус» Марья даже поколотила Ивана. Глупые слова, как известно, прицепляются к человеку, как банный лист к заднице. Вынесешь такое слово на люди, а потом удивляешься, почему человек лошадь с хвоста запрягает или, скажем, требует деньги за урожай, который еще не вырос. В позапрошлом году такой заморочкой заболел кузнец Викула после того, как съездил на запрещенную ярмарку. Цены, видишь ли, ему дома не понравились. Захотел гвозди да топоры подороже продать. Запрещенная ярмарка пользовалась в селе странной славой. Ее первой жертвой пал независимый староста Кузьмич. Он привез с ярмарки немного бледно-зеленой бумаги вместо заказанного обществом, привез да и сошел с ума. Сидел и бумагу перебирал. Предлагал народу поменять ту бумагу на землю и скотину, сулил какие-то проценты. И водой через решето его отливали от испуга, и пиявки ставили. Жена Кузьмича даже к Бабе-Яге на поклон ходила. Однако Яга ее даже в дом не пустила. Крикнула из-за закрытой двери, чтобы шла баба домой и если есть за кого, то выходила бы заново замуж, потому как муж ей теперь не муж, а заимодавец и доллароман. Старостиха от тех страшных слов тоже немного свихнулась. Пошла и сожгла зеленые бумажки. Кузьмич от того утопился, а Кузьмичева женка, как обещано было, через год замуж выскочила. С тех пор на ярмарку на озере Мичиган обществом было наложено табу. Хотя находились люди, которым и сам черт не страшен. Ходили на запретную ярмарку. Почти все погибали, ну, а тех, кто пытался вернуться, не пускали на порог родные и близкие. Рыдали, сопли на кулак мотали, а не пускали. Для них даже слово особое придумали — невозвращенцы.  — Интересно, не стану ли и я невозвращенкой? — проговорила Марья, потирая грудь, которая … Трудно сказать, вроде даже и не болела. Ощущения были странные. Ничто Марью вперед не тянуло, спина распрямилась, и даже как будто в легких появилось больше воздуха. Маша с хрустом потянулась, раскинув руки, и посмотрела вниз. То, что она увидела, не поддавалось описанию. У нее, взрослой, замужней бабы не было груди. То есть вообще не было. Впервые за много лет Марья увидела дорожку от шеи до низа живота и живот свой увидела, по-мужски упругий и мускулистый. И кое-что еще, бабе не предназначенное, немаловажного размеру. Марья-Искусница охнула и потеряла сознание. Через полтора часа погони Марья, наконец, поняла, почему у такой справной в общем-то бабы, как Баба-Яга, из пышной и мягкой как квашня задницы растут мускулистые ноги профессиональной спортсменки. Умение хорошо бегать — это основа выживания всех целителей, всех радетелей за счастье народное.  — Да ты пойми, толковала ей на бегу Баба-Яга, профессионально дыша через нос. — Ведь самое главное у тебя сохранилось. Мозг!  — А вымя? — потрясая над головой сжатыми кулаками, орала Марья. — Чем кормить малых детушек?  — Нет у тебя детушек, — неосторожно брякнула Яга.  — Ах, нету? — заорала Марья и наддала ходу. — Нету, говоришь? Это было больное место. Не было у них с Ванькой детей, хоть плачь.  — С другой стороны, — гнула свое Яга, оглядываясь назад, — от них и пользы никакой. Полжизни тебе родители кровь пьют, полжизни — дети. А так на свободе как сознательная личность… Личность позади нее завывала и на ходу пыталась чем-то кинуть. Несмотря на некоторую усталость, Яга даже хмыкнула. По ее прикидкам сил у Марьи хватит максимум минут на десять хорошего бега. Дальше, как говорят профессиональные бегуны, она начнет «приседать». То есть бежать на полусогнутых.  — Ты же сама хотела богатырем обратиться, — убеждала Яга. — Ведь говорила, хочу свободы молодецкой! Ответом было молчание. Марья, наконец, поняла, что тратит последние силы на пустые разговоры. Она прижала локти к бокам и широко дышала новоприобретенной широкой мужской грудью.  — Догонит ведь, лахудра, — опасливо поглядывая через плечо, подумала Яга. — И так отстает всего на три корпуса. Мужики за Ягой, конечно, тоже бегали. И даже догоняли некоторые. Но непостижимым образом их планы на ходу менялись, тем более что в целях экономии перед бегом Баба-Яга всегда скидывала сарафан. Иметь дело с обиженной бабой в мужском теле было внове. Баба-Яга тоже замолчала и ускорилась. В тишине вечереющего леса слышалось только хриплое дыхание двух человек.  — Тихо, тихо ползи, Улитка по склону Фудзи, Вверх, до самых высот! — выкрикнула на бегу Баба-Яга. Это было «медленное слово». Капля росы застряла на кончике листа, комары медленно планировали в воздухе, не в силах разорвать тонкими крылышками его тяжесть, Марья с ужасом смотрела на свою ногу, которая тихо опускалась на землю. Опускалась минуты три, не меньше. Баба-Яга поворачивалась вокруг своей оси, разевая рот и выталкивая из него непослушные слова.  — У-спо-кой-ся, да-вай по-го-во-ри-м, — проговорила она.  — А-га, — выдохнула Марья-Искусница. Соперницы медленно как в воде подошли друг к другу. Процесс приседания на траву занял порядка десяти минут. Марья с тоской посмотрела на комара, застрявшего хоботком в ее коже. Погоня была окончена.