Невыразимая сладость бытия

ГЛАВА ТРЕТЬЯ. ПРИМИРЕНИЕ. После бани с водкой стало легче. Бабы давно уж сползли под стол и там, обнявшись, будто две сестры, тянули песню. Яга крепко прижимала к себе правую руку новой подружки. Марья слабо тянула ее на себя, пыталась хоть раз заехать Яге в глаз. Но водчонка свое дело сделала. Ох, не было молодца, побороть винца.  — Как вспомню, так вздрогну, — хихикала она, — Ванька на змея несется, лапти врастопырку, мотня не застегнута, а туда же — богатырь!  — Он, грит, ты тоже не глянулась ему, — вдруг выдала Баба Яга. — Говорит, на другую он девку целился, что с Гиреем ноне живет.  — На нее, — икнула Маша, — жужелицу чернявую. Ни кожи, ни рожи.  — А тебе, небось, с ханом хотелось? — уколола ее Яга. — Мужик видный, пузо торчком, ноги кругляшком, дух как у серной бани.  — Да и у наших скус не курочкой отдает, — хмыкнула Марья. — Да все они жуки навозные… Разговор шел в известном женском направлении — все мужики … Дальше каждая добавляла что-нибудь свое, от души.  — А скажи ты мне как на духу, — приставала Марья к Бабе Яге. — Любовь- то есть ли на белом свете? Или как запрягли тебя с семи лет, так и паши без радости?  — Не знаю, — покачала головой Яга, — не задумывалась. — Странная ты какая-то, Машка. Мало ли на свете дел у среднего человека? Даже и воскресенья взять — то гости припрутся, то ножку к дивану приклеить надо. Мужик вон тоже начнет претензии выражать. Ну, какой отдых, Маш?  — А песни про что? — не отставала та. — Не про любовь разве? Баба Яга хмыкнула. Дальнейшее продолжение беседы виделось ей ясно. Сейчас Марья начнет плакать, потом немного покричит и ляжет спать. Ночью можно ожидать визита к ведру. Кадушка от греха давно уже смылась из избы. Ночевать будет на бережку. Ну и правильно. Посуда у Яги была умная. При виде залетного гостя чашки, ложки и кастрюли, боясь унижений, давали стрекача. На стреме оставляли самую молодую посудину, которой не было еще полугода. Ведро Бабе Яге подарили на прошлой неделе. Самое время ему узнать, что такое настоящая служба, и с чем ее едят.  — У Муромской дорожки, — пыталась запеть Машка. — Стояли три сосны. Она немного помолчала и вдруг выдала: «Элементарно, Ватсон! «, после чего завалилась на бок и засопела. Приговоренное ведро тихонько тянуло дужку из ее кулака. На курятнике часы с боем пробили три раза. Баба-Яга, перекрестившись, чтоб никто не видел, полезла спать на полати. Трудовой день подошел к концу. Утро, как водится, встречало гуляк неласково. Пока Яга мрачно опохмелялась, Марья тихо сидела в углу. Тоска навалилась, хоть давись.  — Мы рождены, чтоб сказку сделать былью… — Яга в сенях мурлыкала под нос гимн всех ведьм. В нем рассказывалось о том, что умеют делать только коренные ведьмы — клепать себе стальные крылья и летать на них по воздуху, вставлять старым людям вместо сердца кардиостимулятор, который в целях конспирации именовался «пламенный мотор», наводить морок «спокойствие наших границ, и много еще чего полезного. В прошлом годе на слете по обмену опытом Ягинишны делились последними новостями. Тогда Яга и узнала эту песню. Лет то ей даже по человеческим меркам было немного, около тридцати восьми. Точно свой возраст она установить не могла. Знала, что родилась весной на мухоморной поляне, примерно в год Олимпиады, а какой именно, матушка ее запамятовала. Вроде той, что проводилась в Москве, тогда Яге было ровно тридцать восемь лет, ну, а если раньше, то тридцать четыре, а если позже, то… Вообще-то, хотя Яга и пытала презрение к условностям, дать себе больше сорока, она никак не могла. Так вот, по ведьмовским меркам была она совсем девчонкой. Не могли ей дать гордое звание Яги, да еще и назвать ее по матери. Однако деваться было некуда. Самый захудалый приход ей достался, никто не хотел сюда идти. В других местах зарплату давно выдавали в евро или, по крайней мере, — в долларах. Здесь народ тащил кур, гусей, солонину и бесконечные банки с вареньем и соленьем. Хуже жил только ведьмак из прихода «Поле чудес». Там все подношения прямо на меже караулила жадная толпа. До адресата ничего не доходило: разве что крышечку облизать. От такой жизни не раз пытался сбежать ведьмак, да пил, да давился по пьяни, хорошо, веревка оборвалась. На слеты по обмену опытом он давно уж не ходил и членских взносов не платил. Другого давно бы подвергли обструкции с мухоморами либо заставили ежа против шерсти родить, а этого жалели. Да и некому было идти на его место. Долгое время Ягу занимал вопрос, почему при такой несытной жизни он не теряет пуза, а к весне даже и щеки нагуливает. И так, и этак пытала она мужика: «Скажи, Як Кубович, нет ли у тебя скатерти-самобранки часом? Аль петушиное слово знаешь?» Не пожалела даже столетнего меда. Як то мед высосал, а секрета не выдал. Правда, бормотал про какую-то банку, что, мол, самое дорогое я храню в банке… Яга по наивности решила, что он говорит о банке, где хранят наличные. Но позже она с негодованием эту мысль отвергла: неоткуда этому нищеброду было взять денег.  — Не послать ли Машку к нему? — проговорила Яга, косясь в угол на новоявленного богатыря. Что делать с Марьей, она решительно не представляла. Может, Як чего-нито придумает. Мужик он умный, образование имеет и вообще… Яга Ягинишна к байкам о том, что бабы умнее мужиков, относилась с недоверием. Да и обучить надо было Машку новым ухваткам: как ходить по-мужски, что говорить… Курить в конце концов и самогон пить, все это мужичье дело. Говорила она тихо, но Марья ее услыхала.  — К кому послать? — тихо спросила она, поднимая на Ягу синие, страдальческие глаза. — К черту? Яга вздохнула: вот в таком настроении людишки и давятся или с обрыва сигают.  — К чертовой бабушке, — грубовато ответила она. — Садись за стол, завтракать будем.