Невыразимая сладость бытия

Мухи любят героев. Герои первыми идут в бой, крошат там в мелкие дребезги кого ни попадя: коней, людей, чудовищ или просто прохожих. На поле боя есть, чем поживиться. Герои не соблюдают законов и правил, даже правил гигиены. Муха, если она не ленива, с одного героя собирает урожай микробов на целый год. Недаром, после войн всегда начинается чума либо холера. Этот герой был странным: одет чисто, выбрит гладко, без меча или даже палки. С таким порядочной мухе даже связываться обидно. Шагал он себе шагал по гладкой волынской дорожке, веточкой помахивал да мурлыкал что-то под нос. На пересечении муромской и волынской дорожки герой остановился. У муромской дорожки стояли три сосны. Земля там была убитая, утоптанная, будто полк стоял на постое. Из-под сосны робко выглядывал первый в этом году сыроежка. Да не один. Целый выводок переливался красным, синим и рыжим с подпалинами. Марья в нерешительности остановилась. До смерти захотелось грибной жарехи — у Яги с утра в горло кусок не лез. Она тихо подошла к сосенке и обомлела. Под сосной, сладко похрапывая, валялась здоровенная деваха в цветном сарафане. То, что Марья приняла за шляпки грибов, было вымазано рыжей глиной — лицо, руки, ноги, ну и остальные части организма — сарафан девушке был явно не по росту: заканчивался чуть ниже пупка. С круглого, изрытого оспинами лица, на Марью тупо смотрели маленькие глазки цвета болотной осоки. Вдобавок от красотки густо несло спиртом.  — Ой ты, гой еси, красна девица, — нерешительно поздоровался новоявленный богатырь. — Какого ты роду-племени, поселка-города, имени-фамилии? Девица широко зевнула, обнажив маленькие, по-щучьи острые зубки.  — Привет, служивый, — лениво протянула она, — зорко оглядывая небогатый богатырский прикид. — С полиции, што ль? Про девицу Полицию Марье было известно. Муженек рассказывал: берет она в полон добрых молодцев, отбирает у них последнее, непокорных мажет черной сажею, так, что они годами домой носа не кажут, пока не отмоются. Про таких в народе говорили: «Полиция их сажает». На всякий случай богатырь от Полиции открестился.  — Не знаю я никакой Полиции и знать не хочу. А желаю я узнать, каковы твои намерения в отношении входящих и привходящих? « Чисто сказано, — похвалила сама себя Марья. — И чести богатырской не замарала, и от ответа ушла». Девица зевнула еще раз.  — Да жду вот, — лениво потянула она еще раз. — Лежу вот и жду… Как она вскочила, богатырь даже не углядел. Только вдруг неведомая сила притиснула его к сосне и схватила за рубаху. Девица и впрямь была здорова — можно в пуп дышать. Марья что-то пискнула, зажатая железной рукой.  — Ну што ты, што ты, дурашка, — жарко шептала девица, дыша на Марью перегаром. — Все хорошо будет. Иди ко мне. Одной рукой она придерживала трепещущую жертву, другой пробиралась в область, про которую стыдливые китайцы говорят: «Сад земных наслаждений». Тут то бы и пришел конец недолгому богатырству Марьи-Искусницы, но видно, небеса сулили иное: девица поскользнулась. Марья вырвалась из цепких рук, оставив на память о себе клочок рубахи. Никогда в жизни она не бегала так быстро. До свиста в ушах. Только отбежав пару-тройку километров, она смогла остановиться. Силой заставила себя оглянуться. У Муромской дорожки по-прежнему стояли три сосны. Издали было видно — под одной из сосен переливается разными цветами грибная поляна. К перекрестку спешил случайный прохожий, прибавлял шагу, торопился.  — И этот по грибы, — прошептала Марья. Только сейчас она вспомнила старинную песню про то, как добрый молодец обещал девушке жениться, дав слово под священным деревом. Потом война, ранение, женитьба на санитарке из госпиталя, дети… Только на пенсии молодец вспомнил о своем обещании и ужаснулся: по заклятию девица должна была не сойти с этого места до его возвращения. Точнее — до будущей весны. А потом еще до будущей весны, а потом еще, и так до бесконечности, пока он не вернется. Как-то у додревнего мудреца Марья читала про проклятие дурной бесконечности. Мол, если быстроногий Ахиллес захочет догнать черепаху, то сначала он прибежит в то место, из которого она начала движение. Черепаха тем временем немного проползет вперед. Ахиллес прибежит в место, где потом была черепаха, а та опять отползет, и так до бесконечности. В глаза бы плюнула Марья тому, кто придумал такую ересь. Знамо дело, кто угодно догонит черепаху, даже старый дед, не то, что добрый молодец. Сейчас все виделось в новом свете. Видать, померла девица годика через полтора от голода. Припасов то ей оставляли только до будущей весны. Ну, может, с запасом на пару месяцев. Умерла, а с места уйти не может. Вот и караулит ее тень добрых молодцев, прикидываясь грибной полянкой. Ранней весной ничего другого не растет. Интересно, кем бы стала Марья, если бы девица добилась своего? Новым грибочком или узором на ее платье? С этими неутешительными мыслями Марья отправилась дальше. С поляны доносился тонкий крик, переходящий в визг.