Невыразимая сладость бытия

Кто придумал в свое время скрещивать курицу с избой, одному черту ведомо. Местные ведьмы грешили то на чертову бабушку, то на чертова дедушку. Поминали всуе и «Ерш твою медь», и куриного бога, который якобы зачал избу с курьими ногами по пьянке. Невинной жертвой верховной похоти назывались последовательно овин, баня и даже крыльцо. Потому в овин и баню в сумерки ходить было не положено. Не раз и не два прибегали оттуда простоволосые молодки с жалобами на насилие. Винить их потом за утрату девичества, ну и за прочие плоды просвещения, приносимые обычно в подоле, было как-то неудобно. Все-таки не простой смертный поизгалялся, а какой-никакой, но бог. Як Кубович смеялся над местными суевериями и что-то говорил о генной инженерии. Свою избушку на курьих ножках он давно уже приспособил для дальних поездок. Ведьмы, которые не давали собственным избам погулять вволю, только плевались вслед гарцующей и встающей на дыбы избе Яка. С другой стороны и биться в его доме было нечему. Даже вся посуда — ложки, вилки и ножи была деревянной. Ведьмы же давно обросли рухлядью. Рухлядь была мягкой, в виде душегреек, шуб и салопов, стеклянной и даже пластмассовой. Особым почетом пользовались пластиковые окна, которые в цене равнялись стоимости двух, а то и пяти коров, и вместо форточки, снабжались отвесом с гребенкой, так называемым «климат контролем». Окна назывались «баварские». Напрасно Як доказывал, что в самой Баварии, откуда он родом, народ такими окнами не пользуется. Говорил даже о неведомой в тутошних краях волшебнице «Экологии». Ну, на иностранных ведьм местным было наплевать. Поди, не доберется сюда Экология из далекой Баварии. А когда они спрашивали Яка, какими окнами немчики смотрят на свет божий, он тыкал корявым пальцем в окна самых наираспоследних нищебродов и орал: «Вот этими, деревянными!» Это тоже вызывало удивление и смех. Неужто за морем так худо народ живет, что только на дерево грошей и хватает? От обструкции Яка спасала слава местного дурачка и ничтожность занимаемого им места, в просторечии именуемого «кормилище». Одно было плохо: от отсутствия движения и под тяжестью рухляди избы на куриных ногах давно уже сидели, а не стояли. Некоторые даже лежали на боку. Рахитичные ножки поголовно страдали ревматизмом и мерзли зимой. Иная баба Яга себе новые валенки не покупала, а тратилась на онучи и наколенники для родимого помещения. К тому же такие избы почему-то переставали нестись. А яйца у них были знатные: деревянные, расписные с гомункулусом внутри. Киндер-сюрприз, по-научному. Попытки перевести избы на куриных ногах на раздельное питание и классическую музыку пока результата не давали. А изба Яка на зависть местным кумушкам опять была на сносях. До Марьи это дошло не сразу. Только после того, как печку стошнило прямо ей на ноги. Як только конфузливо извинялся. Вид у него был, однако, как у счастливого отца семейства. Еще бы, гомункулусы в условиях тотального дефицита шли нарасхват. Очередь на них была на пять лет вперед. Из вредности Марья рассказала о гомункулусе бабы Яги, который лишил ее дамского звания. Временно, как она надеялась.Як заявил, что баба Яга по невежеству выпарила у себя в кадушке обыкновенного фантома. Толку от него, как от козла молока. Только и может, что сводить опухоли и бородавки. Так это и любая деревенская бабка делает. Впрочем, отсутствие груди у Марьи-Искусницы не очень удивило хозяина. Он сказал, что за границей это дело обычное. Там бабы либо вовсе ходят без дамских выпуклостей по причине худобы, либо с помощью специальных мазей и гелей такое себе накачивают, что страшно смотреть. Русская стать была Яку не в пример приятнее. Он долго с сожалением расспрашивал Марью об утраченном и только вздыхал: «Мой любимый цвет, мой любимый размер!» Когда Марья в сердцах обозвала его ослом, он захохотал и долго толковал ей про какого-то сказочного осла и свинью, и про подарок на день рождения. Что делать с Марьей, Як Кубович решительно не представлял. Научить ее пить, курить и материться, в принципе было несложно. А вот дальше… Долго кряхтел Як и курил на крылечке. Марья чем-то громыхала в избе, мыла полы и перестилала половики, коих у Яка оказалось целых два — подарки сердобольных соседок. Потом она вылила грязную воду за порог и присела рядом с хозяином.  — Яша, — тихо позвала Марья, — скажи что-нибудь.  — Ну, что тебе сказать, — отозвался тот. — У соседей рыжая корова отелилась. Для колдовства на кротовьей костке день сегодня подходящий. Оставайся-ка у меня жить. Откормлю до прежних размеров, станешь краше прежнего. А потом лишнее уберем, нужное присобачим. Хочешь, даже девство могу восстановить. От римлян рецепт есть хитрый… Такого перехода Марья никак не ожидала.  — А жизнь богатырская? — неуверенно спросила она.  — К бую такую жизнь, — заявил Як, — оглаживая ее по плечику. — Драконы перевелись, Кащей помер, в лесах одни маньяки и упыри. Оставайся и все.  — Детей от меня не будет, — глухо призналась Марья. — С Ванькой ничего не вышло.  — А со мной выйдет, — уверенно заявил Як. — От меня даже пенсионерки беременеют.  — Кто? — спросила Марья, опасаясь неведомого слова.  — Эх, темнота российская, — Як уже увереннее гладил Марью, спускаясь все ниже и ниже. — Старые бабы, которые детям своим помеха. Вы их в дому держите, терпите, а за морем их давно в специальные дома сдают, чтобы молодым свет не застили. Об этом Марья слыхала краем уха. Жестокость такую представить себе было трудно.  — А молодые не боятся, что деточки родимые с ними то же самое сделают? — сжав кулаки, спросила она.  — Молодые думают, что они никогда не состарятся, — задумчиво ответил Як, оглаживая ее как норовистую кобылу. — Ты что, Маш, расстроилась?  — Ничего, — кусая губы, — ответила Марья. Настроение у нее испортилась. Она отодвинула руки Яка и встала.  — Давай спать, — предложила она. — Утро вечера мудренее.  — Давай, — слегка разочарованный Як тоже поднялся. — Ложись у окошка, от печки подальше. Укладываясь спать, Марья сквозь сон слыхала, как Як уговаривал избу хоть что-нибудь съесть. Изба упрямилась и громыхала печной заслонкой.