Невыразимая сладость бытия

К утру изба разродилась. Гомункулус вышел мощный, ядреный, почти с теленка. Як с трудом вытащил его из подпола.  — Ничего, ничего, — приговаривал он, проталкивая родимое детище через подпольный лаз. — Принимай его, Машка. Смотри, не урони. В прошлом году пришлось пол вскрывать. Голубушка моя долго болела после этого. Под голубушкой он, разумеется, имел в виду собственное жилище. Вонь в доме стояла такая, что не продохнуть. Марья поморщилась и ушла подальше, к бане. Но и баня у Яка вела себя странно. Маша опомнилась, когда банный веник попытался снять с нее штаны. Само же окаянное строение подвигалось к ней малыми шажками, постепенно отрезая пути к отступлению.  — Сдурели все, — приговаривала Марья, отлепляя от себя банные листы. Даже мухи в этом роддоме спаривались прямо на лету. Жить с Яком Кубовичем Марье расхотелось. Хозяин от такого известия не шибко расстроился: все его помыслы были направлены на новорожденного. Ну и на прибыль от его продажи, само собой. Марья наконец-то поняла, почему Як до сих пор не помер с голоду. Гомункулус тихо посапывал в углу в здоровенной стеклянной банке, которую хозяин именовал аквариумом. На радостях вечером маленько выпили. И закурили. Ночью Марья поняла смысл выражения: «Конец банкета помню смутно». Отваживал ее Як, который по многолетней привычке уже не отличал алкогольное отравление от признаков беременности. Поэтому поутру Марья проснулась с мокрой рассольной тряпкой между ног, и долго потом сопоставляла конфигурацию собственного тела и устройство избы. Надежды стать богатырем под руководством Яка Кубовича таяли как прошлогодний снег. Марью доконала субботняя игра вокруг тележного колеса. Як пошел на нее радостный, нарядный. Вернулся же к ночи пьяный вдрызг и жутко голодный. Марье пришлось кормить его, потом вытирать с пола непереваренный ужин, потом успокаивать гомункулуса и качать его. Печка у Яка дымила так, что ночью все чуть не угорели. Кошку даже тошнило возле ведра. Изба притворялась спящей, но чутко караулила любой шаг наглой захватчицы. Когда он в пятый или шестой раз прищемила Марью дверью, та с грустью поняла, что пора уходить. На прощанье гостеприимный хозяин подарил ей мужские портки и рубаху. Совсем новые, неизношенные, должно быть, поднесли недавно. Сапожки у Марьи были свои. Она уходила с грустью в сердце: привыкла к дому и даже к его непутевому хозяину. Наверное, это самое трудное в жизни героя — встречать новых людей и расставаться с ними навсегда.