Невыразимая сладость бытия

Вдоль по столбовой дороге шагал удалой молодец. И звали его царевич Матвей. Росту он был среднего, молод, свеж лицом, без усов и бороды по новой моде. Свои новые красные сапожки Матвей нес на посохе. Даже царевичам в дороге нужна экономия. Разумеется, это была Марья-Искусница. Кое-чему она все-таки научилась: ходить вразвалочку, по мужски, говорить громким голосом. А главное — смотреть любому прохожему в глаза наглым взглядом, будто желаешь подраться. Припасов у Матвея почти не было, но это его не шибко беспокоило. Дело в том, что на всех столбах были развешены доски с объявлениями. Некий султан желал вылечить от неизвестной болезни молодую жену, горячо любимую. С восточными людьми Матвей научился обращаться, еще в бытность свою женщиной. Главное, стребовать деньги вперед. А договор можно подписать такой, что сам черт ногу сломит, разбираясь в нем. И сроки здесь бывают разные, и откат, и гарантии. Вообще-то Матвей надеялся удрать с вознаграждением еще до окончания лечения. Крепко надеялся. Главное, зубы этому султану заговорить. Восточный человек любит обороты речи, пока он пык да мык, глядишь, и ноги сделать можно. Матвей не учел одного. В бытность свою Марьей-Искусницей, почетной первой женой, отношение к ней было одно. Теперь же она была, вернее, он был никому неизвестным молодым проходимцем без рекомендаций и вверительных грамот. Эту разницу нашему герою еще только предстояло узнать. На перекрестке трех дорог Матвей задумался и выбрал ту из дорог, что была меньше всего утоптана. Кое-что из рассказов Ивана-дурака все-таки запало в голову: первое дело, идучи на подвиг, избавиться от конкурентов. А дороги все равно ведут в одно место. Только на самой свежей из них прошло меньше народу. Расчет оказался верным: только через три часа показалась первая изба. Немного запыленная, но с устатку она была краше любого дворца. Над дверью была приколочена надпись на незнакомом языке. Червячные буковки изгибались прихотливыми вензелями.  — Такую бы красотищу да на рушник, — по старой привычке подумал Матвей. И осекся. Не до вышивок в такое тревожное время. Она затаила дыхание, и через порог переступила уже добрым молодцем. В чайхане (а это была именно она) было сумрачно и грязно. Под потолком кружили с жужжанием жирные мухи. На пестрых и засаленных не то подушках, не то маленьких матрасиках сидело несколько мужиков в таких же грязных халатах. Они располагались вокруг низенького, в ладонь высотой, стола. Самого обычного стола, только с укороченными ножками. На столе была скатерть — яркая, но тоже очень грязная. За такой стол со скатертью любую бабу на Руси гоняли бы вокруг дома с батогами пару часов. А потом и вовсе могли из дома вытурить. За морем собственнику влепили бы немыслимого размера штраф. А где-нибудь в Японии хозяин подобного заведения от стыда сам сделал бы себе харакири. Но таких вкусных запахов, как здесь, Матвей нигде не слышал. Куда бабе Яге или Як Кубовичу! На пришельца мало кто обратил внимание. Только молодой парнишка-прислужник метнулся к нему, и что-то спросил на незнакомом языке. Матвей замотал головой и сказал фразу: «Дую спик инглиш». Это означало, что местным диалектом он не владеет, и будет объясняться на языке глухонемых. То есть руками и головой. Официант понятливо мотнул головой и указал Матвею место в углу. Как самому непочетному гостю. Впрочем, на языке вежества и это было неплохо. Могли ведь и рядом с уборной посадить! Матвей пока скромненько пил чай, который пах веником, и прислушивался к разговорам. Кое-что, с пятое на десятое, он все-таки понимал. Гирей-хан в свое время от скуки обучил отдельным словам. Но признаваться в этом было ни к чему. Славянская физиономия и знание языка — еще за шпиона примут. Речь пока шла о местных новостях. Народ здесь занимался примерно тем же, что и на Руси. Воровали невест, если не было денег на женитьбу, воровали лошадей, если не было денег на лошадь, воровали у хозяина, если считали, что платит мало. Особым шиком считалось воровать у государства, то есть у местного хана. Сейчас как раз обсуждали новый ханский указ. То и дело мелькали незнакомые слова. Особенно часто упоминалась почему-то пятьдесят восьмая статья. На родине Матвея об этой статье тоже кое-что слыхали. Приблудился как-то к селу дурачок Зворыка с отрубленными руками. Он научился есть, пить и побираться с помощью ног. Деньги и еду складывал в кепку, которую опять же подавал ногами. Он то и рассказал, когда обучился говорить по-русски, что ворам на востоке отрубают руки. Причем не сразу. По четным дням — в пять приемов, по нечетным — в восемь. Потому и статья за воровство называется пятьдесят восьмой. Восточная жестокость тогда так напугала дорогих россиян, что народ пил, не просыхая до весны. Весной Зворыку местные бабы от греха утопили в пруду. Работать было пора — пахать и сеять. Матвей с содроганием узнал, что по новому указу лишать будут не только рук, но и ушей. Видать, повальное воровство доконало хана. Народ с сомнением тер собственные уши, прикидывал, должно быть, как это нововведение отразится на здоровье. Матвей уже хотел плюнуть на богатырскую жизнь и смыться, но не успел. Вернее не смог: ноги его не держали. Пока он пытался придать телу вертикальное положение, к нему обратился сосед.  — Мало-мало понимай? — весело спросил он, щуря и без того узкие глазки. Видать заметил, как богатырь прислушивался к беседе. В чайхане установилась гробовая тишина. Соседи мрачно посмотрели на Матюшу. Тому в голову пришла совсем неплохая мысль: «Не навалить бы в новые штаны». Страх был силен, но гордость превозмогла.  — Ничего, ничего, — пробормотал Матвей. — Скоро я на тот свет попаду, а там уж увижу и Ядрилу, и Пердуна и саму Белую Бл…дь. Ужо попомните меня, косоглазики, когда во сне вам являться стану. Странные имена смутили соседа, он отвернулся и нервно забарабанил пальцами по столу. Прислужник понял это как знак и метнулся на кухню. Он появился оттуда с большим блюдом плова. Разумеется, одна тарелка на всех, как положено… красноватый, рассыпчатый рис, оранжевая морковь, изрядное количество мяса, цельная головка чеснока сверху. Соседи тут же потеряли всякий интерес к Матвею.  — Хай, великий воин, — торопливо сказал кто-то в ухо Матвею. — Позволь тебя угостить. Да сядь ты, не дергайся, нам десерт несут.  — Гирей-хан? — не веря себе, сказал Матвей. Почему Марья смотрит на Гирея снизу вверх? И с какой стати за его головой потолок?  — Очнулась, Марья? Марья привстала на локтях. Огляделась. Восток — дело тонкое. Восток умеет быть деликатным. Все в чайхане сделали вид, что не заметили обморока незнакомца. Предоставили Гирею самому приводить Марью (или Матвея?) в чувство.  — Гирей-хан, — повторила она.  — Понял, понял, — кивнул Гирей. Он был не на шутку встревожен. — Извини, удивился я шибко, когда тебя увидел. В обморок-то чего падать?  — Как жена, дети? — пробормотала Марья, садясь на подушки. — Все ли здоровы?  — Ништяк, — ухмыльнулся Гирей, освобождая место для Марьи рядом с собой. — Живут, плов жуют. Младший уже на коня садится. Пора — пятый год. Марья-Искусница никак не могла прийти в себя от изумления. Она машинально стала поправлять прическу и осеклась, увидев настороженный взгляд Гирея. Он сжал ей руку и махнул рукой официанту. На столе появился свежезаваренный чай и блюдо с десертом.  — Давай поедим, дорогой, — предложил Гирей-хан. — Такого ты дома не увидишь. Минут десять они пили чай со сладостями. Марья опознала халву, рахат-лукум и что-то вроде пахлавы. Все остальные кондитерские чудеса Востока были ей незнакомы. Но получить удовольствие от вкуса это не помешало. Тут были разноцветные кристаллы сахара (Марья предпочла не размышлять, чем именно их подкрашивали), мотки тонких, очень сладких нитей, что-то похожее на халву, но белое, сухофрукты. Все очень вкусное. И все очень сладкое.  — Потом будет шурпа и плов, — сказал Гирей-хан, наливая себе уже пятую пиалу зеленого чая. — Здесь простая еда. Но настоящая.  — Чай тоже хорош, — промычала Марья, с трудом отдирая нижнюю челюсть от верхней. — Слушай, веником пахнет. Гадкий чай, если честно. А очень вкусный! Она хлебала чай, проливая его на рубаху, с присвистом. Видно, совсем пришла в себя.  — Тут главное — правильно заварить, — с облегчением подхватил разговор Гирей. — Когда чайнику пятьдесят лет и его ни разу не мыли… — Он запнулся, увидев отвращение на лице Марьи. Но потом продолжил: — В этом-то и вся хитрость! На стенках образуется такая тонкая корочка из танинов, эфирных масел и флавонидов…  — Чего? — от изумления у Марьи челюсть отвисла. — Как ты сказал?  — Плюнь, — улыбнулся Гирей. — В общем, в этой корочке чай можно заваривать как в скорлупе. Шурпу несут, поешь лучше. Марья только пожала плечами. Гирей-хан всегда был самым умным среди богатырей. Если бы не удаль молодецкая, давно бы бабой прослыл. Но, к слову сказать, он единственный сумел сдать вступительные экзамены в университет. Потом бросил. Торговать выгодней оказалось. Мало ли их, нищебродов ученых, мыкается. На родительский счет даже в зрелых летах живут. Для мужчины, да еще обремененного семьей, это было нестерпимо. Отломив кусок лепешки, Марья принялась за шурпу. Потом за плов. Потом Гирей-хан на спор пытался объесть соседа, здоровенного толстяка. Проигравший платил за оба обеда. Из чайханы выбрались уже под вечер. Гирей угрюмо подкидывал на ладони скудную сдачу: толстяк его все-таки обыграл. О фантастическом виде Марьи-Искусницы он, огорченный проигрышем, даже позабыл. Поиск дешевого ночлега, торговля с хозяином, дележ единственной подушки так утомили обоих, что они легли спать без лишних разговоров. Когда Гирей стал засыпать, Марья не выдержала.  — Скажи, что мы будем делать дальше? — спросила она.  — Посмотрим, — зевнул Гирей-хан. — Что-нибудь подвернется. Тут он был прав.