Невыразимая сладость бытия

Родиной Гирей-хана были далекие сальские степи. С детства он помнил старую закопченную юрту, голод, проворных насекомых, которым был страшен только мороз. Старшие братья дразнят его, колотят за что-то. В своей семье он был то ли седьмым, то ли восьмым сыном. Дочерям же подсчет никто не вел. Вообще к появлению очередного наследника относились как к очередному окоту скотины. Все детство Гирей болел. Но странное дело, сильные дети умирали, а он, наислабейший, выживал. Как будто болезни, поселяясь в нем, задохлике, не могли набрать из него нужных соков, и сами собой в нем умирали, а он все жил. Ростом Гирей не вышел, но рост степному жителю и ни к чему. В пятнадцать лет он впервые, сам прогнал дедовский табун между Муджогарскими горами и Аралом, по старому семейному маршруту, соотнесенному со временем года, направлением ветра и ростом травы, вытаптываемой проходящими отарами. Дед удостоил его скупой похвалы и отдал свой старый халат. Первый халат в жизни Гирея. В этом же году его решили женить. Никому, даже себе, Гирей бы не признался, что боится этого важного для любого мужчины события. Телесная сторона любви не была для него загадкой. Какие загадки в юрте! Гирей любил помечтать. В детстве, пока отара тихо перемещалась по кругу, дед сажал его в сторонке. Он садился на корточки и жадно разглядывал овец, которые прибывали волнами, а потом куда-то исчезали. Сначала он бессмысленно пялился на них и видел лишь безликое стадо, но потом стал различать отдельные детали. У каждой овцы было свое, придуманное им лично, имя, своя повадка и стать. К пяти годам мозги у Гирея окрепли, глазная память, позволявшая его деду с беглого взгляда в изменившей очертание отаре распознать пропажу одной-единственной овцы, принимала в себя и другие знания. Многие часы, проведенные в одиночестве, не прошли для Гирея даром. Он не умел ни задать вопроса, ни ответить, одно только знал он совершенно точно: однажды он наденет на себя дорогие, юфтевые сапоги, сядет на коня и ускачет отсюда далеко-далеко, в другую жизнь, которую он дерзко возжелал. Может быть, в нем говорила кровь отца, которая погнала его учиться на муллу в сложное переплетение человеческих тел, хибар, дворцов в городе для ученых — далеком и непостижимом Магрибе. Отец давно уже вернулся, растеряв за годы учебы последние волосы (неслыханный позор для степняка!) и, как подозревала родня, последние остатки разума. В семье Гирея его считали совсем пропащим, никчемным человеком. Даже женился он не по-людски. Взял в жены полукровку с белыми волосами и голубоглазую. Не родила она мужу такую же беленькую, голубоглазую девочку, как ему хотелось. Дети получились в отца — черные, узкоглазые, настоящие степняки. Учиться тоже никто не хотел. Гирей научился читать случайно, словно бы нехотя, во время своей очередной болезни. Той зимой туберкулез взял половину его семьи. Гирей начал умирать, но, видно, смерть побрезговала его немощными косточками, и каверна зарубцевалась. Пока он выздоравливал, отец, сам уже доходивший, заставлял Гирея рисовать палочки и крючки. Он же подарил Гирею все свои книги, вернее, тот жалкий остаток, который жадная родня не растащила на самокрутки. После смерти отца Гирея как осенило: он стал учиться страстно, яростно, до предела напрягая свои — большие или малые, это неважно — способности. Отца ему было, ни капельки, не жаль. Но его как осенило: Гирей увидел связь между кривыми палочками, которые он нехотя выводил на полях отцовских книг, и своими мечтами о другой, невиданной жизни. Свой секрет Гирей тщательно берег вплоть до сватовства. В ночь перед важным событием, когда родня, наевшись вволю баранины, залегла спать, он сбежал. Сил от сытости было много. Удалось украсть самого лучшего дядиного жеребца и его же новые сапоги. Халат, шапка и штаны тоже были новые, купленные перед свадьбой на всю жизнь, для того только, чтобы одевать их несколько раз в год на праздники. Мать Гирея что-то заподозрила и просила остаться. Говорила что-то о внуках, о молодой, сильной невестке, которая помогала бы ей по хозяйству. Но Гирей ее просто не слышал. В дороге у него пал конь, ноги он до крови растер жесткими задниками. Несколько раз чуть не умер от жажды. Но это не имело никакого значения: к себе он был еще более безжалостен, чем к матери. Через несколько лет он гарцевал на своей лошади перед своей юртой в своем новом халате. Гуля, молодая жена, ждала первенца. Что он делал эти несколько лет, прежде чем вернуться домой и вытащить больную, полуослепшую мать из старой юрты, и подарить ей новые платья, и усадить на подушки, вышитые шелком, он не рассказывал никому. Да никого это особо не интересовало. Как говорил додревний мудрец Генри Форд: в основе любого состояния лежит преступление. Украл Гирей своего первого коня или прирезал одинокого прохожего на дороге, это теперь было неважно. Родня, проклинавшая его после бегства, теперь любила Гирея. Он со всеми был в дружбе, потому что никого не боялся. Только ночью вспоминались далекие города с высокими минаретами и еще виделись чьи-то глаза. Страшные синие глаза, которые, о чем-то просили Гирея, чего-то ждали. Гирей-хан ненавидел синие глаза своей матери. Гюльнара была лучшей из жен. Дети были здоровы. Старший сын прогнал табун между Муджогарскими горами и Аралом, и Гирей подарил ему халат. Гирей-хан начал лысеть. Потому сейчас он смешивал свое дыхание с дыханием бывшей синеглазой женщины, жены лучшего друга. Они оба были преступниками.