Невыразимая сладость бытия

Деньги закончились быстро. Так то оно кажется много — сегодня шапка мелочи, да завтра полшапки, а на третий день уже и прислужники косятся, потому что на чай дать нечего. Хорошо Иван по старой привычке спрятал несколько монет в пояс: заначку сделал. А то и с постоялого двора уйти бы не пришлось без потерь. Гирей-хан за годы довольства забыл об экономии. Да и хозяйство всегда вела жена да мать. Настало время для очередного подвига. Ванька с утра смотался в город. Узнал все про очередные напасти, терзающие мудрый и бедный народ. Налоги на воду, налоги на соль, налоги на печной дым… Поговаривали о новом налоге на освещение, хотя освещения того никто в глаза не видел, но уже все обещали. Султан в своей неизреченной милости собирался сначала собрать плату за свет, а уж потом его дать. Чудовищ же пока не предвиделось. Правда, из дворца султана ушли на рассвете все тараканы во главе с самой старой и опытной тараканьей мамкой. Что это предвещало — мор, глад или победу мыла и порошка пока никто не знал. На новую луну горожане потянулись в центр площади. Ровно посередине на месте казни стоял яркий расписной шатер, огороженный цветными нитками. Из шатра доносились крики, рев, визг и тянуло странным запахом. Принюхавшись, Иван определил, что пахнет мочой и дерьмом обыкновенным. Горожане совместно с властями придумали себе новую забаву. Почесывая в затылке, Иван отправился назад. Теперь до него дошел смысл выражения: « Народ имеет то правительство, которое он заслуживает». Гирей-хан выслушал его рассказ спокойно.  — Они всегда так жили, — рассудительно заметил он. — Скажи спасибо, что хуже не стали.  — Это почему это? — стал заводиться Иван. Гирей-хан ухмыльнулся.  — Не заводись, дружок, — вкрадчиво сказал он, похлопывая своего нового побратима по плечу. — Если народ проявляет милосердие, как, скажем, с нами было… Отпустили нас на волю, и степнячка отпустили. Так?  — Так, — согласился Иван. Рука Гирея спустилась с плеча и шарила у него по груди.  — А после любого дела отдых требуется, так? — прошептал Гирей-хан. — Так?  — Так, — согласился Иван. Голове стало почему-то горячо, а рукам зябко.  — Ну, сам посуди, — говорил Гирей, глядя Ивану прямо в глаза. — Это как качели — добро уравновешивается злом. Ты думаешь, качели сломал? Все станут добрые и справедливые? Нет, скажи спасибо, что еще больше качели не построили.  — Ты чего там шаришь? — не выдержал Иван. — Чего найти хочешь?  — Да уж видно ничего, — скучным голосом сказал Гирей. — Так, проверка линии.  — У жены линии проверяй, — грубо ответил Иван и пошел пить чай. Тема была запретная. О своей семье Гирей-хан не говорил ни слова. Развязать ему язык было сложно — вина он по вере не употреблял, а от травы маялся головной болью. Пока Иван чаевничал, мир опять изменился. На пороге возник недавний знакомый — степняк по имени Алладин.  — Слава Аллаху, насилу вас отыскал, — задыхаясь, выпалил он. — Народ Мурбараса поймал — у него по всему городу были ямы вырыты. В седьмой яме раскопали. Сейчас казнить поведут. От нетерпения он приплясывал на месте.  — Ты чего, Алладин? — недоуменно спросил Ванька. — Ну, поймали, и Аллах с ним. Нам то, какое дело? У Алладина даже лицо вытянулось. На круглой физиономии блюдечком это выглядело забавно.  — Так ведь казнить будут, — неуверенно сказал он. — Посмотреть надо.  — Иди, раз надо, — грубо сказал Гирей. — Это твой кровник. Алладин смотрел на побратимов по очереди, потом мотнул головой и выбежал на улицу. Гирей-хан подошел к Ивану и присел рядом.  — Налей-ка чайку, брат, — просительно сказал он. Худо-бедно мир был восстановлен. О природе добра и зла больше не говорили, решили остаться по ту сторону. Гирей-хан пошел узнать прогноз погоды на ближайшие три месяца, Ванька паковал вещи, которых, несмотря на богатырский образ жизни, набралось уже немало. В окна тихо заглядывала луна. Иван никак не мог привыкнуть, что ночь на юге наступает сразу: как — будто бог закрывает мир темным покрывалом, как птичку в клетке. К полуночи в двери тихо поскреблись.  — Ну, кто там, на ночь глядя, — заныл Гирей. — Ванька, открой.  — Сам открой, — ответил Иван недовольно. — Здесь слуг нет. Гирей-хан хотел было что-то ответить, но смолчал. Отношения побратимов и так были непростыми. За дверью стоял Алладин.  — Можно? — искательным тоном спросил он.  — Проходи, — Гирей-хан дал ему дорогу и прикрыл дверь. — Чай пить будешь?  — Не откажусь, — еще тише ответил сын степей. Иван посмотрел на Гирей-хана, тот только пожал плечами. Степнячок пил чай молча, не замечая вкуса. Потом вдруг затрясся и упал на подушки.  — Никак, падучая? — начал было Иван. Гирей на него только шикнул. Минут через десять Алладин успокоился и стал рассказывать. После поимки Мурбараса новый визирь по имени Марбурас решил утроить торжественную казнь. Со всего города собрали кости и игральные карты. По плану визирю, теперь уже бывшему, официально признанному военным преступником, должны были вспороть живот и насовать туда игральных предметов, сколько войдет. На могилу решили поставить плиту с законами логики, которые злокозненно нарушал преступник. Как назло, накануне в Магриб приехала заморская комиссия, которой султан обязан был отчитаться о ходе реформ. Демократических. Что это такое, никто не знал, но султан задолжал демократам большие деньги. Или не задолжал, но просто был послабее. Что там происходило во дворце, никто точно не знал. Но Мурбараса, которого уже раздели и разули для казни, вдруг снова одели и повели прямо во дворец. Демократы вызвали к нему лекаря. Сторонники визиря пустили слух об его амнистии. Говорили, что преступниками назначат других. Называли имена… Тут Алладин засовестился, но потом договорил — говорили о чужеземце и его друге. То бишь о Ваньке и Гирее. Алладин прятался от толпы под старой арбой. На всякий случай. К вечеру на площадь вышел сам султан. По обычаю народ лег в пыль, чтобы не видеть пресветлого лика. Алладин только видел, что султану, которого изображали юнцом с пухом первой бороды, выглядит на пятьдесят, он тучен и тяжело дышит. Восток раздавит любого правителя. Комиссия демократов пыталась поднимать магрибцев, но они снова падали на землю. В конце концов, плюнули и объявляли волю народа его тыльной части. В неудачах последних лет, как водится, обвинили визиря. К длинному списку преступлений добавилось «непонимание сути демократических реформ и злокозненное их искажение». Досталось и логике. От нее в свете последних событий решили отказаться, свалив простои и неудачи на местный менталитет. Мурбарасу стало плохо еще в начале процесса, но заморский лекарь привел его в чувство. Когда он понял, что казни не избежать, то собрался и выслушивал весь этот бред со спокойным презрением. Новый свой халат и чалму, специально сшитую к казни, попросил поделить между Иваном и Алладином. Потом прочел суру из Корана и стал ждать. Демократы говорили до темноты. Как вешали визиря, Алладин уже не видел. Чалму и халат второпях сунули двум стражникам. Из человеколюбия казнь тирана обещали играть в театре теней еще два года. На это даже деньги были выделены особые. Рассказывая все это, Алладин трясся и стучал зубами. Что с ним делать, Ванька не представлял. Зато Гирей быстро смотался во двор и пришел оттуда с самокруткой. Степнячку дали затянуться. После двух-трех затяжек он расслабился и начал улыбаться. Побратимы решили ночевать на плоской крыше под открытым небом.  — Как ты думаешь, что это значит? — спросил Гирей у Марьи. — Это что, новый обычай?  — Многие народы растягивают казнь, — сказала Марья. — Одни пытают, ну, а эти значит говорят.  — Что-то здесь не так, — задумчиво сказал Гирей. — Ведь они Мурбарасу надежду дали! Ну, хочешь казнить — казни, но зачем тогда лекарь, новый халат, чалма… Земля и так примет.  — Ванька мне что-то про это рассказывал, — задумчиво сказал Иван. Она слегка смешалась, вспомнив бывшего мужа. Была ли она когда-нибудь замужем? Неделя, проведенная с Гиреем, казалась ей значительней и важней всей прошлой жизни.  — Ну, что он рассказывал? — пробурчал Гирей.  — Это называется, — Иван даже за бок взялся от натуги. — Погоди-ка, а, вспомнила! Гуманизм и человеколюбие, вот как!  — А что это значит? — спросил ошарашенный Гирей-хан. Не ждал он от деревенской девчонки таких сложных слов.  — Сам знаешь, — огрызнулся герой.  — Маш, ну скажи, — стал приставать Гирей.  — Да ты сам, знаешь, — отвечал немало удивленный Иван-да-Марья. Неужели есть что-то такое, чего не знает ее попутчик? После недолгой заминки Гирей признался. Этот семестр, когда они проходили в университете основы политологии, он злокозненно прогулял, увлекшись учением Омара Хайяма. Проще говоря, в тот семестр он запил. Из-за чего и из университета вылетел. Ивану хватило ума смолчать. Семейная жизнь чему-то полезному ее все-таки научила.  — Муж говорил мне про двойную мораль, — припоминая, начал он. — То есть своим гадостей не делай, а чужим — сколько хочешь, если, конечно, уверен, что от них не прилетит. Еще…говорил, что любого человека, даже мразь последнюю пожалеть надо.  — За что жалеть? — переспросил Гирей.  — Может, у него детство тяжелое было, — объяснял Иван-да- Марья. — Родители обижали, братья и сестры, родственники всякие.  — Так что, из-за этого обязательно сволочью становиться? — удивился Гирей. — Другого пути нет?  — У тебя, наверное, еще и по психологии хвост был, — задумчиво сказал герой. — Слушай дальше. Из его рассказа выходило следующее. Любого человека надо разобрать по косточкам. Найти его стародавние страхи и бороться с ними с помощью долгих разговоров. Если такого говоруна поздно встретишь, когда, скажем, руки по локоть в крови, а сил защищаться нет, то говорун все — равно должен тебя о житье — бытье расспросить и другим об этом рассказать, чтобы неповадно было. Ну, а потом уж для облегчения тяжелой доли дать поесть — попить, если требуется, новую одежду справить, и отправить на суд. Суд тоже говоруна послушает, преступника пожалеет, да и казнит из милосердия. Пытать, да родственникам мстить — это запрещено. Вот все это вместе и называется гуманизмом.  — Погоди, Машка, — Гирей никак не мог прийти в себя. — Но и у нас родственникам не всегда мстят. И пытают не всегда. И говоруны у нас есть, о героях и злодеях сказки рассказывают, да песни поют. В чем разница то?  — В подходе, — звонко ответил молодой голос. На крышу вышел Алладин. — При гуманизме герой и злодей равны, только до одного не добраться, а другой под руками. Иван только руками развел, а Гирей насупился. В словах Алладина была какая-то мощная и ужасная правда. Или он просто травы перекурил.  — Давайте спать, — деланно бодрым голосом сказал Гирей. Иван уже спал, сложив под голову мешок с вещами. Еще недолго была видна тень Алладина от масляной лампы. Потом лампа потухла, и стало совсем темно. Утром Алладин исчез. Встреча эта оставила у друзей странное чувство. Они знали, что их недолгий знакомый никогда не вернется домой, в степи. Потому, что он видел смерть, да так, как ее видят вполне взрослые люди. И еще они знали, что это знание его не сломало, а значит…  — Я не завидую этому городу, — задумчиво сказал Гирей, в последний раз оглядываясь на город своей юности. — Здесь скоро что-то произойдет.  — Наверняка, — поддакнул Иван —да- Марья. Это был тот редкий случай, когда побратимы сошлись во мнениях.