Невыразимая сладость бытия

В далекой стране Офир есть престранный обычай. Любого новорожденного ребенка несут ночью на перекресток и спрашивают у первого прохожего его имя. Если прохожий называет женское имя, то младенца казнят, если мужское — несут обратно домой. Вот почему матери с грудными младенцами из Офира сидят по ночам дома. Такую быль рассказывал Гирей-хан Ивану. Идти было далеко и некуда, поэтому и тешили себя пустым разговором. Ванька в отместку рассказал Гирею про Як Кубовича и его любострастную избу. Картина эта так поразила побратима, что он еще долго кашлял и плевался на дорогу. К обеду решили стать на постой. Гирей соорудил навес из своей чалмы и рассказал Ивану, что семь метров ткани на голове это по обстоятельствам головной убор, палатка, а иногда и саван, если смерть встретила вдали от дома. Пообедали остатками хлеба и зелени, потом легли поспать. Устраиваясь на Ванькином широком плече, Гирей что-то бормотал недовольно, но потом затих. Солнце жарило вовсю. Друзей разбудил конский топот. По дороге мчался отряд, человек в тридцать. Ванька вскочил было, но потом сел на землю. Бежать было некуда — кругом весенняя степь, трава еще толком не наросла, не спрячешься. Гирей-хан встал, когда первый конный приблизился вплотную.  — Аллейкум ассолом, — тягуче сказал он. — Да хранит Аллах ваши души! Всадники молчали.  — Погоди, — сказал Иван. — Не до восточных тонкостей. Он приложил руки ко рту и заорал.  — Вы что, ребята, в баню поехали? Конные только зубами заскрипели — нет страшнее для степняка оскорбления, чем признать его едущим в баню.  — Кто из вас Иван? — тягуче спросил первый степняк, одетый чуть побогаче остальных.  — Я! — шагнул вперед Гирей-хан. — Этого человека я не знаю, встретил случайно по дороге.  — Ну да, ну да! — с чувством воскликнул начальник отряда. — И случайному прохожему ты предложил свою чалму, свой хлеб и свою соль!  — Не слушай его, — вступил в разговор Иван. — Это я вижу его впервые. А обычаев ваших не знаю, и знать не хочу. Он демонстративно высморкался в край Гиреевой чалмы.  — Мне так и описывали вас, — ухмыльнулся начальник отряда. — Славянин-хам и странный мусульманин без роду-племени. По виду — любовники. От такой характеристики побратимы даже оторопели.  — Моя госпожа хочет вас видеть, — продолжал начальник. — Живыми. Он с сожалением пощелкал пальцами по ножнам сабли и приказал: «Посадите их!» Побратимов посадили на круп одной лошади и поехали. Для верности связали им ноги, руки и завязали рты. От пыли побратимы скоро стали задыхаться — всадники гнали лошадей без остановки, видать, сильно торопились. Говорить было не о чем, только у Ивана заблудилась в голове одна мыслишка: возвращаться — плохая примета. Однако в Магриб всадники не повернули. Дорога их пролегала на юго-восток, в сторону страны Офир. Легендарный Офир, оказывается, был не так и далеко, всего в одном дне пути. К ночи Ивана и Гирея уже снимали с лошади и куда-то несли. Побратимы так устали, что даже не сопротивлялись. Только Иван стал отбиваться, когда с него начали снимать штаны.  — Тише ты! — цыкнул на Ваньку Гирей-хан. Для степного жителя эта гонка оказалась не слишком тяжелой. Он что-то застрекотал на местном языке, после чего от Ивана отстали.  — Где мы? — просипел Иван.  — Попей, — ответил Гирей. Он умылся и выглядел посвежевшим. Иван со стоном выхватил у него кувшин с водой. Он пил, пил и пил до тех пор, пока не кончилась вода.  — Ну, а теперь в баню! — весело сказал Гирей-хан. Иван наконец-то догадался посмотреть по сторонам. Стены помещения, куда их привели, были мраморными, украшенными затейливой резьбой. Из просторного зала дверь вела в бассейн, наполненный до краев водой. В голове у богатыря что-то переместилось. Уже через минуту он плескался в бассейне. Гирей-хан наконец-то смог увидеть, что наука бабы Яги сделала с Марьей-Искусницей. Увиденное его поразило. В воде плескался прекрасный юноша с белой и нежной кожей, упругими ягодицами и прекрасно развитой мускулатурой. «Сад наслаждений» Марьи-Искусницы Гирей тоже видел впервые и нашел его весьма привлекательным. О подобных существах Гирей читал в древних книгах. Греки называли их андрогинами и считали совершенными людьми. С неудовольствием Гирей-хан заметил свою желтоватую кожу, кривоватые ноги, вставленные немного далеко друг от друга, а самое главное, свою маленькую плешь на затылке.  — Гирюша, — пропел голос Ивана-да-Марьи. — Плыви сюда. Плавать Гирей тоже не умел.  — Не хочу, — грубо ответил он. Ванька вышел из бассейна и стал вытираться полотенцем.  — Ополоснись, — предложил он Гирею. — Водичка теплая.  — Сказал, не хочу! — грубо сказал Гирей. — Одевайся, не купаться сюда пришли.  — Ага, — весело сказал Иван. — Помоги мне. Он кинул в Гирея полотенцем. Пока тот выпутывался, Иван пнул его под зад. Гирей с плеском упал в воду. Хорошо воды было немного: всего по пояс.  — Заодно и халат постираешь, — злорадно сказал Иван. От злости Гирей забыл все свои хульные мысли. Пока он мылся да брился, пришли прислужники от царицы. Побратимам выдали новую одежду. Иван попросил оставить старые сапоги, в них в походе удобнее. Гирей-хан не без удовольствия надел новые парчовые сапожки, конечно, больше для нарядности. Служаки поторапливали побратимов. Даже старую одежду не стали стирать, а бросили в огонь. Причесывались уже на ходу. Видать, приспичило что-то царице. Перед входом побратимов еще раз осмотрели. Ивану велели завязать мотню: он все время забывал про завязки. Гирею стерли со щеки остатки мыльной пены. Потом побрызгали обоих розовым маслом и наконец-то впустили. Царица страны Офир оказалась девицей под тридцать с жирной, прыщеватой кожей и сальными волосами, по моде зачесанными на затылке. Золота на ней было навешано столько, что было непонятно, как она вообще ходит. Гирей едва сдержал улыбку, увидев ожерелье царицы. В стране Офир каждый мужчина дарил своей новой возлюбленной монетку. Медную, серебряную или золотую — неважно. Главное, количество монет на шее означало количество любовников. Девушка без мониста не могла выйти замуж. Кто ее захочет, если никто до этого не хотел? Девственниц в стране Офир презирали и собирали в особых местах, чтобы они не портили породу. Судя по ожерелью, царица Офира была близка как минимум с тремя сотнями мужчин. Почему она до сих пор была незамужем, непонятно.  — Чужеземцы, — начала говорить царица. При первых звуках ее голоса, побратимы схватились за уши. Потом повалились на пол. Голос у царицы был не просто противный, он был ужасный. Будто сто кузнецов одновременно стали стучать по наковальне. Или сто кабанов холостили в одно время. Этот визг, мычание и грохот даже голосом назвать было нельзя. Ничто не могло сравниться с голосом царицы страны Офир. К таким сценам слуги уже привыкли. Они подняли Ивана и Гирея с пола и вдругорядь помазали им уши розовым маслом. Царица снова заговорила. Побратимы крепились изо всех сил: у каждого за плечами стоял стражник с шашкой наголо. Ваньке было легче, поэтому он первый уловил, о чем говорит царица. А желала она, чтобы побратимы пошли на самое теплое море, и нашли там змея Уробороса, того, сам у себя хвост поедает. И добыли немного его слюны. Это чудесное средство помогает любой вековухе удачно выйти замуж. Царица крепко надеялась на это средство. Да вот одна беда — никто из посланных к змею людей еще не вернулся. Вот и пришлось обращаться к странной парочке, которая, по слухам, чародейным путем сделала полумужчину — полуженщину себе на усладу и людям на зависть. Тут ручка царицы указала на Ивана-да-Марью. Иван покраснел. Вместе с ним почему-то покраснел и Гирей-хан.  — А что, кто-то знает? — дрожащим голосом спросила Марья. Чего уж теперь скрывать!  — Слухи ходят давно, — сказала царица. — А лично я убедилась недавно. Она показала ручкой в сторону бани. Гирей только головой покачал. И знал ведь, что в банях полно смотровых глазков, да позабыл. Царица обещала сохранить тайну, дать денег на текущие расходы и даже при удачном исходе дела назначить побратимам ежегодный пенсион. В противном случае грозила разглашением. Побратимы немного поломались. Сказать по правде, они бы согласились и задаром, только чтобы никогда не видеть (и самое главное, не слышать!) царицу. О деталях хотели договориться завтра. У Гирея так болели уши, что он даже спать не мог. Иван-да-Марья спала спокойно — на чужую царицу ему было наплевать, а от Гирея все равно этой ночью толку не было никакого. Так кончился один из самых удивительных дней в жизни двух богатырей.  — Да говорю я тебе, кикимора это! — горячился Иван. — Таковых и у нас пруд пруди. Только наши по овинам и сараям сидят, да скотину щиплют, а эта в доме поселилась! Спор продолжался третий час. Третий час Ванька убеждал недоверчивого побратима в своей правоте. За это время успели один раз пообедать, пару раз сходить до ветру. Гирей-хан даже покурил самодельного табаку из тонкой бумажной палочки.  — Смотри, — говорил Иван. — Царица на улицу не выходит, это раз. Значит, боится, что ветром ее унесет. Для того и золотом обвешалась, не для славы, для весу.  — Ну и что? — лениво спросил Гирей-хан. Ужасно хотелось пихнуть его в бок, но Ванька сдержался.  — Дальше, — продолжал Иван. — Наша кикимора — это старушонка маленькая да уродливая, вся в рванине.  — В нирване? — лениво переспросил Гирей. Двигаться не хотелось, не то чтобы говорить. Он бы с удовольствием поспал, но у Ваньки осталась дурная славянская привычка — снимать сапоги только на ночь (и то не всегда). Ну и в бане само собой. Пока Иван был в сапогах, могло и прилететь.  — В рванине, в лохмотьях, то есть, — пояснил Иван уже не так уверенно. Гирей-хан улыбнулся.  — Продолжай, брат мой, — ласково сказал он. — Чем еще отличается кикимора от обычных людей?  — Шиш на затылке, — уже тише сказал Иван. И покосился на плешь Гирей-хана, тщательно замаскированную начесом из волос. — Еще кикимора появляется от связи женщины с огненным змеем… Последние слова он проговорил почти шепотом. Основой его теории на самом деде был ужасный голос царицы. Так пищать, визжать и шуметь могла только кикимора. Гирей-хану было наплевать на теорию. Он надеялся содрать с царицы подъемные и суточные и дать деру. Энтузиазм побратима был ему непонятен. Ну, засиделась девка, так что, теперь всем ее капризам потакать? У самого Гирея была незамужняя двоюродная тетка, которая каждую новую луну лезла под старого жеребца, чтобы тот на нее помочился. И так тридцать лет подряд. Ее даже звали «мокрая тетушка». Раньше Иван рассказывал, что вековухи ловили на болоте жаб и садились на них причинным местом. А этой, значит, слюна Мирового Змея понадобилась. Воистину, неисчислимы пути женского ума.  — А присушить суженого по фотографии твоя царица не пробовала? — ядовито спросил Гирей-хан.  — Пробовала, не помогает, — ответил нежный женский голос. Побратимы обернулись. У стены (и откуда только взялась!) стояла царица. Чуть позже, когда Гирей-хан валился на колени и стучал лбом об пол только каждые пять минут, не чаще, стало можно поговорить. Собеседником царица оказалась довольно приятным. Знала обычаи многих племен. Гирей-хан, немного опомнившись, стал с ней говорить о геополитике. Царица в свое время прочитала запретную сагу о власти «Государь». Эта книга разжижала незрелые мозгу. У горячих кровь кипела, у холодных остужалась. Выходило по ней, что любой правитель, даже самый хороший, обречен на злодейства. Только хороший казнит народ сразу и много, а плохой понемногу и долго. Как хвост у собаки отрубить — можно сразу, а можно и по кусочкам. От сравнения Ваньку аж передернуло. Он и раньше слышал такие разговоры, но только по пьянке и на кухне. Наверное, только огник, живущий в печке, мог такое вытерпеть. И то не всегда. Если и полыхало где-то зарево, это означало, что огник, наслушавшись дурных слов, совершал харакири по сговору с избой. Царица это знала, поэтому Ивана поставили во двор, следить за печной трубой. Ворон посчитать, как она деликатно заметила. Одно хорошо: царица говорила не сразу, а сначала в какую-то маленькую полукруглую коробочку, которую она держала на уровне подбородка. Голос, попадая туда, даже если это был писк летучей мыши или рев медведя, становился приятным для уха. Этак, и петь не надо учиться, достал коробочку и пой на здоровье. Гирей хотел узнать, почему царица не пользуется столь полезным инструментом все время, но поостерегся. И правильно сделал. Царица со слезами на глазах поведала, что в постели это приспособление мешает до крайности — то к животу сползет, то в ухо упирается. А начнешь говорить обычным голосом — женихи сознание теряют. Вместе со всеми своими способностями.  — Так и хожу до сих пор в девках, — жаловалась царица. — А ведь уже шестнадцать раз замуж выходила! Не считая легких увлечений. Она потрясла монистами на груди. « И дочь — невеста вся в прыщах, созрела, значит», — пропел Гирей-хан припев знаменитой свадебной песни.  — А молчать не пробовала? — вдруг озарило Гирея. — Просто молчать во время этого самого?  — Молчать? — на лице у царицы читалось недоумение. — А как это? Три часа понадобилось Гирею, чтобы рассказать царице, как приятно мужчине женское молчание. Молчание, в котором есть потаенная нежность, гордое молчание, дерзкое молчание, слезное молчание и молчание радостное. И вершина всего — эротическое молчание с придыханием на каждом втором выдохе. Иван со скуки сгрыз все ногти на руках. Царица ушла только к вечеру, когда на небе зажглись крупные как лампы звезды. Она шла, пошатываясь, переполненная новыми впечатлениями. Гирей с довольным видом расстилал себе постель — царица брала его в репетиторы по молчанию, аж до весны. Обещала дать покои, рядом со своими, перемену платья — три штуки на месяц, новую саблю — своя то совсем притупилась. Ну и талоны на усиленное питание, само собой. Ваньку он демонстративно не замечал. Царица предупредила, что не потерпит измены от кандидата в супруги. Ивана-да-Марью это не сильно огорчало. Поутру Гирей вынес ему мешок с носильными вещами и запасом еды. Украдкой сунул в карман малую толику денег: аванс, выпрошенный у царицы в зачет будущих уроков.  — Прощай, брат, — пряча глаза, сказал он. — Лад с тобой.  — Тебе удачи, — улыбнувшись, сказал Иван. — Бог даст — свидимся. Они расстались надолго.