Невыразимая сладость бытия

Незаметно прошло полгода. Лето сменилось холодной и дождливой осенью. Потом пришла зима. Слава об Иване гремела по всей округе. В дороге он пообтерся и все реже вспоминал свое прошлое. Полно, да с ним ли это было? Вряд ли бы кто-нибудь узнал в суровом воине с обветренным лицом и суровым взглядом прежнюю Марью-Искусницу. Много было дорог хожено, много лаптей истоптано. Даже валенки за эту зиму Ванька подшивал третий раз. Игоши, лешие и шишиги боялись его до полусмерти. У всех на устах была победа Ваньки на постоялом дворе имени тридцати трех замученных бакинских комиссаров. По обычаю комиссары выходили на свет аккурат в Троицу, в самый сенокос. Как бывшие городские жители, обученные только отбирать и делить, к нуждам крестьянским они не снисходили. И трава уж упадет, а они все ходят по полям, какую-то продразвертку ищут. И полуденницу, почтенную пожилую женщину с бородой до пупа, с собой сманили. Не бегала она больше в поле. Без толку крестьяне приводили на поле самых родливых баб и мужиков, чтобы они покатались по земле, сотворили честное дело — себе на усладу, полуденнице в жертву. Вместо этого полуденница стала красть крестьянских детей и требовать за них выкуп натурой. По бартеру, как она теперь выражалась. Бартер крестьянский известен — яйца да лепешки. Полуденнице — скорлупки да огрызки, остальное — себе. Теперь же в полдень обедать садились не только полуденные — муж да жена, но и все комиссары. От натуги крестьяне даже стонать разучились. На сенокос ходили как на работу, тащили полные мешки поклажи. Откуда ни возьмись, на меже стали появляться убогие и нищие. На поля они садились кучно, квадратно-гнездовым способом. Крестьянские требы рекой текли в жадные рты. От сытости комиссары с нищими стали проявляться не только днем, но и вечером, и поутру. Не боялись даже церковных праздников. Когда на меже незнамо откуда появился пункт по платному сбору мусора, народ понял, что ему приходит конец. Тут то и забрел на постоялый двор Иван. Был он совсем без денег, иначе не стал бы ночевать в таком поганом месте. А так местные и еду посулили, и даже вознаграждение обещали в случае успеха операции. Ванька, наученный горьким опытом, деньги потребовал вперед. Скрепясь и жалуясь на беспросветную бедность, община деньги все-таки собрала. Рассуждали так: если и задавят комиссары Ваньку, то денег все-таки не возьмут. Ни к чему им деньги, да еще и бумажные, с печатями. Печати комиссары почему-то не любили. При жизни любили, а после смерти — нет. Ванька к тому времени не боялся ни бога, ни черта. Велел бабам наготовить помины — борщ, вареники, компот из яблок. Ворчали некоторые, что нищим ничего не достанется, поворчали, да и замолкли. Положил Ванька на стол тридцать и три ложки да ножа, зажег свечи и в полночь крикнул: «Деды, приходите со мной вечерять!» Да и затаился. В полночь в дверь постучали. «Открыто!» — крикнул Иван. Дверь отворилась, и за стол стали подходить мужики — хмурые и безбородые. Ваньку то с лавки и спихнули. Сидят, не жуют, будто ждут чего-то. Так до утра просидели, а потом исчезли. Наутро пришли люди за Ванькиными косточками, глядь, а он сам за столом сидит, за покойниками ужин доедает. Подивились люди, что Ванька живой, уговорили его еще на одну ночь вечерять. Ванька согласился. Только запросил за это коня-трехлетку да сбрую. Вот к ночи опять шаги. «Открыто!» — кричит Иван. Пришли тридцать и три мужика, Ваньку спихнули и просидели так до утра. Пришли люди за Ванькиными косточками, глядь, а он живой сидит, ужин доедает. Пришлось ему коня со сбруей отдать. Уговорили его на третью ночь. Стало людям любопытно, почему комиссары Ваньку не давят. Уговорили они кладбищенского сторожа ночью за печкой подежурить. Притаился сторож у трубы и слышит он — как будто разговаривают: «гу-гу-гу!» А это не люди говорят, а покойники на поминание идут.  — Опять, несолоно хлебавши, уйдем, — говорит старший покойник. — Не ставит он соли на стол, а без нее какие поминки? Стали тут покойники на Ваньку ругаться. «Давно бы его задавили, если бы хлеб да соль на стол поставил, а так — сиди и зубами щелкай». Тут самый старый покойник и говорит: « А давайте, братцы, мы с ним в игру сыграем — кто победит, тот на стол соль подает. А как даст нам Ванька соли, тут мы и его и задушим». Так и порешили. Приходят на третью ночь и говорят: «Давай, Ванятка, в игрушки играть, а то так за столом сидеть скучно». «Давайте» — говорит им Иван. Выложили комиссары на стол перо от гуся, топор да груду золота. И говорят Ивану: «Отгадай, чего человеку больше всего бояться нужно. Коли отгадаешь — все твое, не отгадаешь — забираем у тебя самое дорогое». Ванька то в дороге пообносился, не знает, что у него самого дорогого. Думал — сапоги возьмут. А невдомек ему, что о душе говорили. Ладно. Стал Ванька думать. Топором можно и избу срубить, и на большой дороге с ним стоять сподручней. А с золотом и топора не надо — кто хочешь за деньги и дом поставит, и душегуба, коли надо, наймет. А вот перо… Какой с него толк? Перину набить, вот и вся недолга. Пером не убьешь, не ранишь, значит, от него только польза и никакого вреда. Только Ванька рот открыл, глядь, а у старшего комиссара весь правый рукав в чернилах. Пригляделся, так и есть, все до одного в чернилах вымазаны, только одни побольше, а другие поменьше. У старшого даже все сапоги синие, на штаны перешло. Вспомнил тут Иван легенды про комиссарское время, когда все писали друг на друга доносы: сын на отца, брат на брата, кум на кума. «Так вот в чем дело», — подумал он. «Перо то оказывается пострашнее золота и топора будет». А мертвые уже к Ваньке придвигаются, добычу чуют. «Перо — вот самое страшное!» — крикнул Ванька. Тут старший покойник ударил ладонью по столу, так, что в доме все задрожало:  — Счастлив ты, что догадался, а то бы я тебя задушил! — Повернулся, вышел во двор, поднялся за ним вихрь, и больше он не возвращался. Комиссары закричали да и сгинули. Сел Иван за стол, борщ уплетает, компотом запивает, покойников поминает. Наутро взял денежки да коня со сбруей и поехал себе. С голодными и нищими честные крестьяне уж сами разобрались.