Невыразимая сладость бытия

С тех пор слава о Ваньке пошла великая. Приехал в соседнее село, а там народ стонет и плачет. Игоши* одолели. Ни урожаю, ни дороги хорошей уж три года никто не видел. Посеешь зерно — налетит вихрь, да все и унесет. Поедешь на ярмарку — так завертят в дороге, что хорошо, если через неделю домой вернешься. Так и пропадали некоторые. Сидят люди на улице, а игоши клубками катятся. А как полдень настанет, один другого окликает: «Ты, мол, и ты, иди сюда!» Они катаются, как клубки с пряжей, катится и катится по всему селу такой клубок. Черт его катит, черт в нем сидит. Едет Ванька, посвистывает. Как на главную улицу выехал — конь встал, как вкопанный. А это колдуны шутили — бросили в пыль стручок с девятью горошинами да сказали нужное слово. Осерчал Иван, но говорит этак ласково: « Дайте проехать, ребята. Мне ехать далеко». Один колдун подходит, говорит: «Ты, что ли, Иван –да — Марья, что с комиссарами справился?» Иван говорит: «Да, мол». — «А наших игошей не боишься?» Ванька подумал да в затылке почесал: «Не боюсь, мол». Колдун то захохотал довольный. Человека всякому погубить приятно. «Пойдем, говорит, ко мне в избу». Ну, Иван и пошел. Изба у колдуна богатая, крылечко высокое, окна заморские. Только Ваньке это не в новинку. Всякого навидался. А колдуну обидно. Вот посадил он Ивана за стол и говорит: «Вечерять будем». Хотел Ванька сказать, что до вечера то далеко, в окно глянул — а там уж темно. Угощение на столе стоит богатое, только есть боязно. Как хозяин то отвернулся, Ванька стол перекрестил. Глянь — сидит он в лесу на пеньке, а перед ним черепки с навозом. Заругался тут Иван черными словами. Вывернул на себе всю одежду, крест на спину закинул, чтобы леший его не заплутал, да и пошел себе. Уж темно было. Только вдали огонек светится. Подошел Иван поближе, глядит, а перед ним кузница. Кузнец то припозднился. Тут подъезжают к кузне на конях люди богатые, одеты хорошо: «Подкуй кобылу, кузнец». Пошел кузнец в кузню, подковал кобылу, только успел оглянуться — видит, это уже не кобыла, а попадья, что давеча задавилась. А на конях черти сидят, кто на удавленниках, кто на пьяницах. У кузнеца язык то и отнялся. Стоит и говорит только: «Гу-гу-гу!» Совсем память потерял. Встал Ванька перед кузнецом и плюнул в него три раза по законам вежества. Хотел еще зубами клок волос с груди вырвать, как велит великий Кудерьма, да передумал. Все равно от огненной работы у кузнеца на груди шерсть не растет. Кузнец то от злобы в себя пришел, давай Ивана за грудки хватать. « Што да пошто ты в моем подворье делаешь, на честных людей плюешь!» Ванька то от себя кулаки отводит, да отворот читает. Матерится в общем. Ведь только матерного слова всякая нечисть и боится. Смотрит — и кузнец по матери кроет. Значит, свой человек, правильный. Так и познакомились. Пока суть да дело, стал Ванька у кузнеца подручным. Прошла неделя, пробежала вторая. Помощником своим кузнец нахвалиться не может. Плуги и бороны кует на диво. А однажды на спор выковал меч харалужный с узорами. Продали его потом за большие деньги. Ванька то подумывать стал о своем деле. А что — ремесло в руках есть, можно дом поставить да и жить. Недобрым словом поминал он только Гирея. И забыть бы пора, только точит и точит забота: как он там, в стране Офир? А потом навалилась новая забота. В роще на ветле повесилась от несчастной любви одна девушка. Похоронили ее за оградой, где обычно хоронят тех, кого земля не принимает. Только стали в лесу, где она похоронена, раздаваться стоны и плач. В селе рассказы пошли, что видели «завалящую Пашку», а сама она — вся в белом и с опущенной головой — показывалась у дороги, недалеко от своей могилы. Однажды кучер соседского помещика возвращался домой, да с пьяных глаз ее не узнал. «Пойдем, говорит, красавица, ко мне в гости». А она ему в ответ: «Пойдем». Привел он ее в домой, вина выставил да закусок. И говорит ей: «А пойдем ко мне на полати, в кольцо и свайку играти». — «Пойдем» — говорит красавица. Смотрит кучер: а у нее голова набок. « Это что у тебя?» — спрашивает. — «А вот что!» — крикнула покойница и впилась ему в шею. Тот взял да и помер. Узнали в селе, что Пашка стала упырихой, пошли ей осиновый кол в могилу вбивать. Тут барин приезжает. «Не позволю, говорит, суевериям взять вверх над твердым рассудком. Я — агностик». От таких слов народ даже растерялся. Думали, барин новое заклятие творит. Ну и бросили все, кол вбивать не стали. А потом люди пропадать стали. И барин, хоть и в твердом рассудке, но пить стал без просыху. И повесился по пьянке. Стали они с Пашкой вдвоем гулять, кровь народную пить. Совсем житья не стало. До Ивана слухи доходили редко. Но как-то поутру к дому кузнеца подошла целая делегация. Человек сорок. Ванька-то как народ увидел, решил деру дать. Переоделся, конечно. Сарафан с платком у него давно уж был заготовлен. Деньги по привычке зашил в пояс. Вышел за ворота как красная девица, прошел малую толику, а как скрылся за поворотом, только пятки у него засверкали. До соседнего села быстро добежал, к вечеру. Попросился в крайней избе, как какой-нибудь партизан: «Пустите, мол, люди добрые, водицы испить, а то так есть хочется, что переночевать негде». Ответили ему тоже по закону: « Пошел вон, бомж проклятый». Пришлось ночевать в бане. А сперва Ванька попросился у бани, все честь по чести: «Пусти, Матушка — Обдериха, не век вековать, а ночь ночевать». Ночью слышит: полетели обдерихи на свадьбу и зовут его банную хозяйку:  — Машка — Матрешка, полети с нами! А она отвечает:  — Не могу, гость у меня. Те говорят:  — Так задери! А она:  — Нет, не могу, он у меня попросился! Пригрелся Ванька, да и заснул. Утром глаза открывает — а над ним вся делегация стоит. Улыбаются, заразы, рады, что поймали. Ладно. Потащили Ивана на сельский сход. Главным свидетелем выступали колдун, который заманил Ивана в лес в первый же день, да еще и кузнец. Много наговорили. Колдун клялся, что только опытный ведьмак смог бы его надуть, да от него смыться. Кузнец припомнил, как Ванька вернул ему язык после того, как его черти напугали. Наговорили сорок бочек арестантов. Спросил было Ванька: « Неужто, креститься да матом ругаться у нас только колдуны умеют?» Но его никто и слушать не стал. В вину ему ставили и то, что он вина не пьет, и то, что бороды не носит. Что на свет народился, что с баней договорился. Что игошей не боится, что попусту не матерится. Что с лешим дружит, что нечистому служит. Что мечи кует, другим секрет не выдает (это уже претензия кузнеца). Список Ванькиных грехов занял две полные телеги.** Он опасался, что его не казнят из демократических соображений, как незабвенной памяти визиря Мурбараса. Но потом Иван успокоился. Наверное, поселянам от него что-то было нужно. А говорили они много просто по привычке. Через трое суток народ угомонился. Ивана развязали, позволили сходить до ветру (хотя, он и так уже в штаны ходил, куда ж деваться), потом дали помыться и переодеться. Кузнец лично сопровождал своего побратима в баню. И хоть говорил ему Иван: «Не брат ты мне!», но кузнец все равно настаивал. Сам спинку мыл, сам полотенчико подавал. Из бани Иван вышел с твердым убеждением. Погибнет он или станет упырем, но первой его жертвой на том или на этом свете станет кузнец. Поэтому свой приговор он выслушал спокойно. А вменялось ему: не позже чем за четыре года навести в десятке окрестных сел полный порядок. Всю нечисть извести, хозяйство в порядок привести, ржавые трубы заменить, границы загородить. Убрать людей с Востока, действовать не жестоко. Олигархов посадить, землю родную освободить. Решить квартирный вопрос, что всех измучил, да сделать так, чтобы от кваса живот не пучил. Навести порядок железной рукой, да так, чтоб только колокольчик звенел под дугой. А еще… Что чувствовал Иван, когда все это выслушивал, нам неизвестно. Так заканчивается один из самых печальных рассказов о подвигах русского богатыря Ивана-да-Марьи. * Игоши — дети, умершие некрещеными ** Отсюда пошло выражение «накатить телегу».