Невыразимая сладость бытия

Спасителей на Руси не просто купают в меду. В меду их топят. По первости Ванька никак не мог отвязаться от медовой ванны. Как завидят его, так и тащат со всех сторон мед — кто в туеске, кто в ложке, кто в ковшике. Обмажут медом со всех сторон, глядят на него и плачут. Особенно вдовы и пустопорожние бабы убивались. Позже Иван понял, что он в селе как последний ребенок в семье, которого все только балуют и портят. С утра пряники медовые, в обед гуси с пряжениками, на ужин подовые пироги. По ночам приходили, в окошко стучались, шанежки совали. От обжорства мысли у Ваньки в голове стали ходить медленно-медленно как баржа в штормовую погоду. И ножки ходили худо. Хорошо было только от жевания. А когда Иван не жевал, было плохо. Будто просыпался внутри большой зверь и требовал: «Еще, еще!» Однажды ночью, сидя под звездами по большой нужде, Иван увидел у забора какую-то неясную тень. Хотел крикнуть — да горло жиром завалило, только писк выходит. Хотел убежать — да кузнец, зараза, дверь закрыл изнутри на засов. И еще кричит изнутри: «Вот тебе, Пашечка, жертва Радования! Кушай на здоровье!» Понял тогда Ванька, для чего его кормили — в жертву упырям. И еще понял, почему толстые такие добрые — они ведь ни быстро бегать, ни драться не умеют. Тень у забора была печальной. «Что, Паша, тяжко?» — спросил Иван. — «Не надоело еще?» — «Надоело» — тихо прошелестел голосок. Потянуло сыростью как из погреба. Холодная рука погладила его шею. — « А что делать?» — «Может, в могилку пойдешь?» — предложил Иван и сделал шаг назад. В ответ кто-то засмеялся. — «Анатолий Григорьевич, он сбежать хочет!» — вскрикнула Паша. — «Далеко не уйдет: кузнец двери закрыл» — рассудительно сказал кто-то сбоку. Говор был не деревенский. Под луной, облитый белым светом как молоком, стоял еще свежий покойник. Умрун был недавний, ядреный, на нем еще одежда не успела истлеть. Даже галстук на шее болтался. Волосы у покойного барина Анатолия Григорьевича были белые-белые. Лицо молодое и даже румяное, борода отросла до пояса, ногтей под землей тоже никто не стрижет. Упырь поглядел на Ивана и улыбнулся. Зубы у него были уже нечеловеческие, длинные и широкие, и непонятно даже, как они в этом рту помещались. Зубы располагались в два ряда и ходили ходуном — слева-направо, справа-налево. « А засов перегрызть такими зубами сможешь?» — невольно заинтересовался Ванька. — «Тебе зачем?» — недовольно сказал бывший барин. — «Держи его, Пашка». Иван даже не шелохнулся. — «А я тоже упырем буду?» — поинтересовался он. — «Будешь, будешь» — прошелестел тонкий голосок. — «Тогда вот что, братья упыри» — решительно сказал Иван. — «Давайте, перво-наперво завалим кузнеца. Ты, барин, засовы перегрызешь, а мы с Пашкой его покусаем». На лице умруна выразилось сомнение. « Кузнец, небось, железо и осину приготовил» — сказал он. — «Ну его». — «Никак, боишься?» — спросил Ванька самым невинным голосом. Мертвец даже зубами лязгнул от злости. Потом признался: « Засов у кузнеца заговоренный — нам не войти».  — Чудак — человек! — Ванька даже руками всплеснул от удивления. — А я на что? Вы только меня не кусайте до времени, дайте с кузнецом рассчитаться. Умруны отошли в сторонку. Иван сел на землю — ноги совсем его не держали. Бежать он и не думал: догонят, да еще и наподдадут, даром что мертвяки. «Эх, Ванька, Ванечка» — грустно вздохнул Иван над собственной судьбой. — «Зря ты покинул дом родимый. Ноша богатырская не по тебе оказалась». Приступ мазохизма прервала упыриха. « Пойдем» — недовольно сказала она. — «Бежать не вздумай, все равно поймаю». Ванька поднялся и на негнущихся ногах подошел к двери.  — Открой, миленький, — искательно сказал он. За дверью кто-то зашебуршился.  — Открывай, ворюга македонская, б…ть краснопресненская, — уже громче сказал Иван. — Уши оборву. Не бойся — ушли они.  — А ежели врешь ты, — неуверенно сказал из-под двери хриплый голос. — Ты, Иван, хитрый, да я хитрей.  — Открывай! — Ванька уже открыто ломился в дверь. — Што это за торги у нас с тобой. Прожженный и битый жизнью кузнец решил все-таки выждать. В затылок Ваньке дышала Пашка. И даже тихонько повизгивала от нетерпения, пока он рубил топором дверь. К счастью, кузнец давно обленился и полагался не на крепость дверей и засовов, а на заговорные слова: дверь, наконец, упала. Иван с криком побежал в избу. У стены, распластавшись на ней, как большая лягушка, стоял кузнец. В руке он держал осиновый кол. Поперек прохода лежала железная цепь, отделяющая мертвое от живого. Для умруна, конечно, преграда была непреодолимой. Ванька же ее просто перепрыгнул. Никто и никогда не говорил ему, что удавить кого-то голыми руками — это очень приятно. Но и свой брат православный его никогда не предавал. Шея кузнеца треснула, как высохшая ветка. Потом он обмяк и сполз по стене. И вовремя. На Ивана, широко улыбаясь, шла задавлящая Пашка вместе с мертвым барином. Ванька подобрал кол, валявшийся под ногами, и сделал легкий выпад. Пашка отпрянула и как-то ловко приняла телом его изгиб.  — Не любишь, — заключил Иван, взял и ткнул колом повеселее и как-то вбок. В сторону барина. Тот обвился вокруг кола как уж, стремясь вырвать его из руки молодецкой. Началась борьба. Мертвое всегда сильнее живого, но тут Иван решил не поддаваться.  — Иди, откуда пришел, — сопел он, таская кол с упырем как собаку на веревке. — Все равно тебе ничего не обломится. Нынче умрунов кормить не велено — живым не хватает. Мертвец, наконец, отцепился и пихнул вперед слабый пол. Пашка кинулась головой вперед, норовя перекусить кол, но Ванька вовремя спохватился и треснул ее колом по зубам. Послышался треск. Пашка отскочила назад и завыла.  — Не любишь, — повторил богатырь и продвинулся вдоль стенки вперед, к образам. — Иди с миром. Зеленые глазки упырей внимательно подстерегали любое неверное движение, но не дождались. Точным броском цепь легла поперек прохода, навсегда отделяя мертвое от живого.  — А железа — то сильнее всего не любишь, — сказал Иван. — Ну и ступай прочь, видишь, я не добыча.  — Кузнеца отдай, — невнятно пролаял мертвый барин. — Он нам еще сгодится. Ванька только головой покачал:  — Один раз он уже умер — другого не надобно. Мертвец согласно кивнул, повернулся и пошел вон из избы. Осиновый кол влетел умруну в спину как раз против сердца. Ключом брызнула едко пахнущая кровь. Мертвец вскинул руки и обернулся. Зеленые глаза гасли, выразив укоризну.  — Ну, извини, — сказал Иван. — Бой по правилам — только для живых. И то не для всех. Он плюнул на тело кузнеца. Во дворе тоненьким голоском плакала Пашенька.