Невыразимая сладость бытия

— А Пашку то задавлящую мы легко поймали, — басовито говорил новый кузнец, поправляя Ванькину подушку. — Даже бежать не пыталась, стояла прям возле своей могилы. Ребята ее колом быстро успокоили. Лежит тихо таперича. Он с подвывом зевнул и перекрестился.  — Барина, вишь, Анатолия Григорьевича, она шибко любила. От того и задавилась. А как ты его пришиб, так сама под кол подставилась. Любо-овь! — протянул кузнец по имени Вакула. — Я вот тоже…  — Погоди, — перебил его Иван. Про любовь Вакулы ему было слушать неинтересно. — А барин ее не любил разве? Кузнец немного обиделся, но спорить с героем Отечества не стал.  — Любил, — степенно ответил он. — Дак это не любовь, баловство. Кто ж из бар на деревенской девке женится?  — Не скажи, — упорствовал Иван. — Любовь все преодолеет. Кузнец посмотрел на него как на маленького. Но про себя обрадовался: впервые за две недели Ивана удалось вызвать на разговор. Когда поселяне и поселянки с плачем пришли на двор кузнеца, чтобы похоронить то, что осталось от жертвы, их ждало разочарование. В избе валялись два трупа — вздувшийся и посиневший труп барина и совсем свежий — кузнеца. Под столом сидел Иван, странно похудевший, бормочущий что-то непонятное. В правой руке он держал осиновый кол. На левую руку была намотана железная цепь. Ванька то и дело мотал рукой и бил цепью то налево, то направо. Не очень высоко — стол мешал. Пальцы ему пришлось разжимать силой. Думали — окочурится от испуга или ума лишится. Но на третьи сутки герой пришел в себя. Только все молчал. Со стыда бросились все обихаживать и жалеть Ваньку, поить отварами, отмывать от земли могильной. Иван не обращал на эти заботы никакого внимания. С таким же успехом его могли зарезать.  — С игошами смешно вышло, — хитро поблескивая глазками, говорил Вакула. — Бабка Матрена велела в них тряпьем всяким кидать, крестить и говорить: « Коли пан — будь Иван, коли панна — будь Анна». — Мы то решили — с ума сошла, старая. А как их окрестили, имена дали, так они больше и не катаются. Наши уже в город ездили. Ти-ихо! Вакула снова зевнул.  — Ты чего зеваешь? — не выдержал Иван. — Не выспался, что ли? Так иди вон на сеновал и спи себе!  — Не велено, — степенно ответил Вакула. — Мне еще тебя сторожить. Иван только вздохнул — все окрестные жители зевали с утра до ночи. Бабки говорили, что из них «дурной дух» выходит. Но Ванька думал, что, изведя нечисть, они просто впервые жили при тишине. Не той — могильной, а настоящей, где слышен скрип колеса, стрекот кузнечиков и пение птиц. И еще он думал, что ему пора отправляться в путь-дорогу. Скверно было на душе, то ли из-за упырей, то ли еще из-за чего. В дорогу Ванька собрался быстро. Накидал в суму всякой мелочи — смену белья, сапожки новые да еды немного. Зимнее — тулуп и валенки пока оставил у Вакулы. Тот обещал присмотреть. С поселянами прощаться не стал, вышел раненько. Перед дорогой сходил в рощу на могилу к Пашеньке. Их с барином захоронили вместе. Ванька немного посидел у могилы. Осиновый кол в изголовье, хоть и пекло, занялся нежной порослью. Рядом с ним росла рябинка, роняла красные как кровь ягодки на землю. Под рябиной Иван зарыл все свои деньги, с полпуда уже набралось. Знал — здесь не тронут, побоятся. Уходил, не оглядываясь, а на опушке негромко сказал: «Всякое дыхание да славит Господа!» — «И я славлю!» — донесся негромкий голосок. Знал Иван, что нельзя оглядываться, но не удержался, глянул. У рябины стояли парень с девушкой: молодые, красивые. Они улыбались Ивану и махали на прощание рукой.