Невыразимая сладость бытия

Как-то раз гулял Господь Бог по белу свету. Глядь, сидят бабы на завалинке, лясы точат. Увидели Бога и давай его просить: «Дай нам, Господи, развлечения, а то скучно, мочи нет». Рассердился Бог и кинул бабам за пазуху горсть вшей и блох со словами: «Вот теперь вам будет, чем заняться». С тех самых пор слово «искатель» приобрело особый смысл. Есть искатели сокровищ, любви, приключений, но и все остальные не в обиде, потому что тоже все время ищут. Неблагодарные люди все время пытались избавиться от такого подарка. Построили бани и сауны, изобрели мыло, потом шампунь и стиральный порошок. Вошь уходила в глубокое подполье, таилась до поры, но никогда не сдавалась. Появились новые разновидности вредного насекомого. Они нападали не только на грязных и немытых, но и просто на печальных. Если про человека говорили: «Грусть-тоска его съедает», стало быть, дело не обошлось без божьего гостинца. Печаль народ изводил разными способами, первейшим из которых почиталось употребление водки и табаку. И только в одном месте проклятие стало благодатью. На Вшивой Горке. Гордые вшивотяне были фаталистами, а потому полностью покорились судьбе. И были ей благодарны за все дары — дождь, снег, засуху и наводнения. Поля они засевали кое-как, и ковырялись на них неохотно. Борьбу же с сорной травой считали ересью и отклонением от прямого пути, указанного природой. На то благословила их мученица Кизима. Рубахи и штаны переменяли редко, только до тех пор, пока истлевшее само не падало на землю. Навоз за скотиной и собой не убирали, белье не стирали, мусор не выносили, траву не косили. Окрестные жители боялись вшивотян хуже огня. Были они мордатые, грязные и наглые. Как выживали — непонятно, но связываться с ними никто не хотел: еще подцепишь чего-нибудь. Жители Вшивой Горки часто и пользовались этим. Подкараулят возы на безлюдной дороге и нападают на них гуртом. Только и это дело шло у них не споро. Местные вывели особую породу собак, которые чуяли нечистых за несколько километров. Да и сами окрестные жители могли унюхать вшивотянина за пару сот шагов. Заморская мода на духи и ароматы сильно помогла Вшивой горке в борьбе за выживание. На приятный запах повелась местная молодежь. Она же перестала мыться, почитая этот обычай за нарушение своих свобод. И табак не помогал, потому, как на Вшивой горке уже давно поля засевали дурман — травой. Ее то ни сеять, ни полоть не надо было. Соберешь раз в году урожай, насушишь, а потом делай с ней, что хочешь. Хоть цигарку из травы крути, хоть в молоке вари, хоть в рот наливай, хоть дуракам продавай. Плакали отцы-матери, когда, бывало, узнавали в грязном бродяге родное чадушко, которое, вроде бы, училось или работало, а на самом деле давно уж «сидело» на дурман — траве. Но делать нечего: кто попадал на Вшивую горку, тот редко домой возвращался. Мало-помалу, обитатели Вшивой горки стали почитать свой образ жизни единственно правильным. И даже целую теорию придумали. Теория была проста: недостаток стал почитаться за добродетель. Если у человека не было вшей, его считали ненормальным. Если от человека уходили все вши, говорили, что он скоро помрет, или с ним случится какое несчастье. У кого много вшей, тот счастливый. Особенно везет тому, на кого внезапно напали вши — стало быть, скоро разбогатеет. И молодым на свадьбу любящие родственники их подбрасывали, ненавистники же дарили мыло и мочалку. Недаром говорит народная мудрость: «Есть вошь, будет и грош». Коли бедна была невеста, то носила блохоносицу — платок с рожками. При виде ее народ почтительно снимал шляпы и говорил: «Будь же ты богата, как вошь рогата». Блох и вшей дарили на именины, но почетнее всего было, конечно их украсть. Или заманить на новое место со словами: «Чужая вошь если за воротник не залезет, так и не разбогатеешь». Вот потому еретики и завистники чужому счастью обходили деревню Вшивая Горка за тридевять земель. Ну, а если невеста была слишком разборчива, обещали ее отдать туда замуж. А заневестилась до двадцати пяти годов, считай все, шабаш: посадит отец родимый в сани и повезет по деревне с криком: «Не надо ли кому?» Хорошо, если какой пьяница или вдовец с кучей ребятишек, возьмет. Коли нет — дорога одна, на Вшивую Горку. Так и получалось, что к подножию знаменитой горы привозили два сорта девок — или уродины последние, или гордые красавицы. Последних вшивотяне особенно любили за густоту волос и нежную кожу — есть, где разгуляться и чем прокормиться любимой животине. Или везло Ивану на самые гнусные приключения, или доля была такая, но он прибыл к подножию знаменитой горы в тот единственный день в году, когда суровые родители избавлялись от вековух. Плач и визг под горой стоял такой, хоть святых выноси. Однако Ванька был уже ученый, подходить близко не стал: подполз и затаился в высокой траве. И вот что увидел. У здоровенного трехметрового забора стояло несколько подвод. На каждой лежал пестрый мешок, который брыкался и вопил. На вой никто не обращал внимания. Тароватые мужички бегали вдоль забора и кричали странные слова: «Выше!», «Ниже!», «Процентная ставка!», «Скупаю все!». Редко-редко кто-нибудь хлопал себя по затылку и вопил: «Продаю!» На эти волшебные слова открывалась маленькая калиточка, которую не сразу можно было заметить, и выходил здоровенный лысый мужик с черной бородою. Борода была как живая, шевелилась и переливалась волнами. Мужик клал на землю деньги и отходил в сторону, но не очень далеко, шагов на пять. К деньгам осторожно приближался любящий папаша. После подсчета, мужик клал деньги обратно и кивал соседям. Те доставали с подводы мешок и волокли его к забору. Дальше следовала проверка — лысый развязывал веревку и заглядывал внутрь. Если увиденное его устраивало, кивал головой. Тогда хозяин мешка хватал деньги и бежал к телеге. Лысый заносил свой драгоценный груз в калитку. Вой удалялся и становился все тише. Зато на подводах визжать начинали сильнее. От этого мычания, визга и крика Иван чуть не оглох. К тому же у него вдруг зачесалась левая рука. «К деньгам», — подумал он. Потом стала чесаться правая рука. «К встрече», — сделал заключение богатырь. Когда зачесались бока, шея, руки и ноги, а волосы на голове стали ходить ходуном, Иван понял, что пора делать ноги. С крайней подводы уже снимали последний мешок. Ванька аж присвистнул. На любящего папашу, да и на папашу вообще хозяин подводы ни капли не походил. Если бы не шапка, надвинутая на самые глаза, и не одежда, он бы подумал, что видит незабвенной памяти визиря города Магриба. Так это нельзя было оставить. Потому Ванька решил потерпеть еще немножко. Лысый занес брыкающийся мешок в калитку. Потом закрыл все засовы. Торг был окончен. Хозяин мешка с довольным видом пересчитывал деньги. Потом присвистнул, кинул одну денежку на землю и даже сапогом ее растоптал. Когда вдали умолк скрип тележного колеса, Иван вышел из засады и подошел к тому самому месту, куда укатилась денежка. Нашел Ванька и даже присвистнул: в пыли валялся целый рубль. «Или деньги обесценились, или народ разбогател — целковыми дороги укладывает», — подумал Иван. — «Скорее первое». Как же он проморгал новые веяния? Пока Ванька грустил над рублем, из-за забора показалась голова на длинной шее, такой длинной, какой у человека не бывает.  — Чего надо? — хриплым басом спросила она.  — А-э-э… — слабо отозвался Иван.  — Понятно, — заключила голова и спросила совсем непонятное. — Давно ломает? Ванька решил, не чинясь прикинуться идиотом и снова промычал:  — А-э-э.  — Понятно, — еще раз сказала голова. И вдруг начала орать как глухому. — Слышь, ты, чучело, бабки гони!  — Куда гнать бабку? — удивился Иван.  — Совсем плохой, — заключила голова и исчезла. Никогда еще Иван-дурак не чувствовал себя таким дураком. В заборе снова открылась калитка, но вместо мужика с бородой оттуда выскочила бойкая бабенка в дорогой пестрой шали, нескольких юбках, надетых одна на другую и странных белых башмаках со шнурками. Таких Иван никогда и не видывал.  — Сюда иди, — грубо сказала баба и показала Ивану место, неподалеку от себя. Иван подошел.  — Стой! — скомандовала ему баба. И махнула рукой, унизанной тяжелыми золотыми перстнями с каменьями. Одно такое колечко стоило как два Ванькиных подвига.  — Деньги принес? — спросила баба. — Давай сюда.  — За что деньги? — Иван стал злиться.  — Ты что, с Урала? — спросила бабенка. — За дурман-траву. Полщепотки — сто рублей.  — Сколько? — переспросил Иван, думая, что ему послышалось.  — Сто рублей, — терпеливо, как санитар дурдома, ответила бабенка. И рубля было жалко, но Ванька протянул бабе деньги.  — Ру-пь! — протянула она весело. — Шутник ты, братец! Она ударила по протянутой руке, плюнула на землю и пошла к калитке, покачивая мощным крупом. Ванька заворожено смотрел ей вслед. Из своих странствий Иван вынес одно железное правило — лучше сбежать, чем мертвому лежать. Не нравилось ему это место, и дело здесь было вовсе не в людях. Видали народишко и похуже. Что-то неуловимое витало в воздухе, какая-то мерзость липкая. Ванька, недолго думая, пригнулся и обежал забор слева. Там же у забора и притаился. Слава богу, местные не утруждали себя вывозом мусора, было где спрятаться. И вовремя. Через забор стали перепрыгивать мужики в пятнистой как у лягух болотных одежке и лицами, завязанными черными тряпками. Штук пять сразу полезло в бурьян, где Иван лежал раньше, другие припустили по дороге. Командовал ими худой кривоногий мужик, по виду — чистый леший.  — Ну что? — крикнул он минут через пять. — Нашли?  — Лежал кто-то в траве, — ответили ему. — Потом на дороге стоял. Дальше следов нет.  — Быть не может, — отозвался старший. — Не по воздуху же он улетел. Ищите дальше. Прошло еще немного времени.  — Нет никого, командир, — слегка задыхаясь, доложил один из лягушатников, из тех, что проверяли дорогу.  — Ладно, — промямлил старший и вдруг заорал:  — Вдоль забора ищите, полоротые! За мусором он где-нибудь! Никогда еще Ваньку так не били. Хорошо, сделал вид, что от удара пониже живота, он сразу отключился. Били и приговаривали непонятное: «Вот тебе бесплатный марафет, вот тебе колеса задаром!»  — Хватит! — наконец-то раздался голос сверху. Пинки прекратились. Старший подошел к скрюченной фигуре и брезгливо поддел ее носком сапога. Потом громко и раздельно произнес:  — Еще раз за дурью без денег придешь — убьем. И плюнул в лицо Ивану, вернее, в тот заплывший и окровавленный блин, который у него оставался вместо лица. Так же споро мужики попрыгали обратно. На дороге стало тихо. Ванька несколько раз пытался подняться на ноги. Потом встал и сделал несколько неверных шагов. Если бы кто-то наблюдал за ним сверху, тот бы очень удивился. Побитый мужик сначала пошел в одну сторону, потом вернулся и, с трудом нагнувшись, что-то поднял с земли. Зажав это в горсти, он пошел прочь.