Невыразимая сладость бытия

— Все вынесли, все, — неторопливо рассказывала женщина непонятного возраста. По одежде — средних лет, по глазам — старуха. — Одни стены в доме остались, а если б можно было их на дурь поменять — жила б без стен.  — Вот у меня другая история, — торопливо перебил женщину пузатый и важный мужчина. — Приходит как-то с гулянки мой сыночек родимый. Ну, пришел и пришел. Уж темно было. Я ему и говорю: «Пил, Васька?» А он мне: «Нет, папа, не пил». А сам как пьяный и глаза странные. Я на руки то посмотрел, а там… Мужик заплакал. На стыдное это для мужчины дело никто не обратил внимания. В трактире «Пьяная вишня» плакали часто.  — Выпей, — хмурый служка с едва поджившим лицом поставил перед мужчиной кружку с вином. Мужик стал пить, все еще дрожа от плача. Ванька протер дубовую столешницу и присел отдохнуть. Посетителей пока было немного. Народ на сенокосе, последнем в этом году. Скоро жатва, потом яблочный и медовый спас. К вечеру будут посетители. Иван вздохнул и стал глазеть в окошко. Когда побитый Ванька дошел до ближайшей деревни, уже темнело, и в небе высыпали яркие звезды. Вместо обычного плетня деревня была обнесена высоким забором. У ворот пришлось стучать. Сторож выглянул из окошечка, обитого жестью, такого узкого — собака не пролезет.  — Куда тебя несет? Чего надо? — хмуро спросил он.  — Иду туда, не знаю куда, — произнес Ванька обычную формулу богатырского приветствия. Окошко захлопнулось. Ванька пожал бы плечами, если б мог. Ноги его почти не держали, но он знал — садиться нельзя. За забором залаяли собаки, и сторож крикнул:  — Говори, зачем пришел? Не скажешь — собак спущу!  — Работу ищу, — крикнул Иван.  — А ты, чего — дело пытаешь или от дела лытаешь? — удивленно спросили Ваньку.  — Дело пытаю, — сказал Иван. — Кузнец я. За стеной снова помолчали, потом послышался лязг засова.  — Проходи, — сказал сторож. Через пару дней Иван понял причину такой осторожности. В округе разбойничали любители дурман-травы, которым не хватало денег. Жители деревни Большие Бодуны, конечно, и сами любили погулять, но испокон веку соблюдали правило: делу — время, потехе — час. В деревню пускали на постой только безутешных родителей, которые днем бегали на Вшивую Горку и дежурили там у забора. Чаще всего — без толку. Пока у человека были деньги, он с горки не уходил. А как деньги кончались — охрана выбрасывала его вон. В лучшем случае человек помирал где-нибудь в ближайшей канаве. Хуже — если сын или дочка встречались с родными. Из дома тащили и продавали все, что можно. А велик ли достаток у крестьянина? Потом либо отец с матерью гнали вон непутевое дитятко, либо — изгоняли по решению сельского схода. Зато трактир процветал. Родня дурманная с горя оставляла там последние деньги и только, пропившись в доску, покидала Большие Бодуны. На деревенскую нравственность это оказывало самое положительное действие. Вид пьяных — не только мужиков, но и баб — вызывал отвращение к вину. Дурманские дети, обколотые, рваные и грязные, которых по пьянке с отчаяния колотили родители, служили отрицательным примером для подрастающего поколения. Выросла очередь на платное образование: к единственному грамотею, деду Щукарю, тащили гусей и горшки с кашей, в качестве платы. Добры молодцы по вечерам вместо пьянки с гулянкой и обжимания с девками по темным углам катали вдоль улицы груженую телегу. Или в крайности метали на дальность молотки и сковородки. Правда, кузнецы и домохозяйки были в претензии: но все убытки покрывались доходами от продажи спиртного. Проклятие стало благословением. Охрану Вшивая Горка набирала здесь же, в Больших Бодунах. Откормленные и накачанные ребята и зарабатывали хорошо. Да и опасной их работу вряд ли назовешь. Только на работе приходилось закрывать личики, чтобы безутешные родители не узнали. Щукарь, приподнявшись на дармовых харчах, стал блажить. Обещал написать ученый труд под названием: « Связь между употреблением вина и дурман — травы: социологический анализ». Каждую весну готовую рукопись, торжественно обвязанную веревкой с золотыми кистями, он по почте переправлял в соседнюю волость. Как он гордо объяснял односельчанам — в Ученый Совет. Целое лето Щукарь, полный презрения к труду, гнул салазки, играл в бирюльки, в общем, бездельничал. К осени из волости ему приходил отказ — на нескольких листах перечисляли список фактических и методологических ошибок, рекомендовали почитать додревних мудрецов (список прилагался) и желали новых успехов. Наивный Щукарь даже представить не мог, что он своим потом и кровью вырастил несколько научных школ, которые спокойно печатали его труды под собственным именем. От отчаяния Щукарь впадал в запой. Потом его отливали водой, парили в бане и торжественно прилюдно пороли. Еще бы, единственный пьяница на все село! После порки Щукарь вновь брался за ум, учил крестьянских детей и собирал новые данные. Ничто не проходило для него даром. Одна из самых блестящих его работ — эссе «О пьянстве русской интеллигенции» — даже получила литературную премию. Разумеется, деньги достались другому, именитому академику. «В семье не без урода» — усмешливо говорили односельчане, обходя Щукаря, который сладко похрапывал в луже. Хотя Ваньке хозяин велел на всякий случай переложить его на бок: не дай бог, захлебнется. Сам Иван в первый же день заявил, что не пьет и не курит, а избили его по ошибке неизвестные мужики и бабы, от которых несло перегаром. Кузнечное ремесло Ванька тоже знал, чем окончательно успокоил местное население: пьянице ремесло не под силу. Местный кузнец ушел на пенсию: нянчить внуков. На его место Ванька и попал сначала. Работы, правда, было немного. Тащили ему погнутые и поцарапанные сковородки, он лудил кастрюли и самовары, но ни кос, ни грабель, ни борон или сох никто не правил. Ивана это поначалу удивляло. Пахота, конечно, давно прошла, но ведь пора было и на сенокос ездить, да и овощь поспевать стала. Как же без вил и лопат, без тяпок и всего остального? Разгадка, как водится, пришла неожиданно. Первого августа трактир «Пьяная вишня» закрыли и всех чужаков попросили до утра покинуть село. Ваньку с извинениями тоже выперли. Он повертелся немного у ворот, а потом пристроился спать под рогожей на чью-то телегу. К счастью или несчастью хозяин телеги в очередной раз поссорился с женой. От хорошей жизни жители Больших Бодунов стали чудить. Мужики женились по несколько раз, имущество, как водится, оставляли в старой семье. Жены гонялись по всему селу за другими женами, которых подозревали в связи с их благоверными. Нанимали пацанов и девчонок, чтобы они следили за отцами, дедами, дядями, да и просто знакомыми. Отступникам грозили разделом имущества. В общем и целом все были заняты. Только уставали очень. Вот Ваньку и не заметили. По решению местного суда жена отсудила у мужа телегу за неприличное поведение. Пока она ругалась с мужем, запрягала лошадь, вкатывала свое кровное в ограду, Ванька все еще спал. Он тоже что-то устал за последнее время. Во-первых, от безделья. Во-вторых, от излишнего внимания окрестных баб и молодок. В борьбе за свободу они тоже пустились во все тяжкие. Проснулся Иван от яркого света и громких голосов. Телега стояла у самой стены трактира. В трактир толпой валили мужики и бабы. Что Ванька отметил, лежа уже под телегой: зеленой молодежи не было и в помине. И не всех взрослых пускали, только самых уважаемых. Думал Иван недолго. Стоило скрыться за дверью последнему участнику, вскочил на телегу, подтянулся и залез на крышу. Благо, трактир был низенький. От жары окна не закрывали, и все было слышно. Главное, дышать потише и не шевелиться — вокруг шастала охрана. Собрание началось ровно в девять часов. Сначала прозвенел колокольчик. Шум стал постепенно стихать. Скрипели скамейки под тяжестью: народ усаживался крепко и основательно. Потом все стихло, и знакомый голос произнес: «Дорогие односельчане, позвольте очередное заседание расширенного совета деревни «Большие Бодуны» считать открытым. Слово предоставляется нашему председателю — уважаемому Сидору Карпычу». Иван ахнул: Сидор Карпыч был местным трактирщиком. Ну, чему удивляться — треть доходов деревни составляли так называемые «пьяные деньги». Председатель начал свою речь издалека. Сначала он помянул славное прошлое Больших Бодунов, его многовековые традиции и удачи во всех областях жизни. Ванька зевнул — говорильня обещала быть долгой. Что он заметил, шатаясь по разным странам и землям: все народы хвалились своим прошлым. И все ждали светлого будущего. Про настоящее же говорили как про покойника: либо плохо, либо никак. Голос Сидора Карпыча, обычно мягкий, бабий даже, сейчас звенел металлом. Он вспоминал славные победы Больших Бодунов на всех фронтах последней войны. Как холодали и голодали их предки, но не уступили ни пяди родной земли злому ворогу. Как вдовы отдавали последние гроши, чтобы в складчину купить оружие. Какие невиданные льготы получили ветераны войны. Как крепка наша армия и силен воинский дух. Ванька стал думать, что он попал на заседание совета патриотов. Тогда к чему вся эта охрана и меры предосторожности? Что, боялись: боевое знамя сопрут? Это знамя, Ванька видел, стояло в углу местного музея. На крыше почему-то его нельзя было держать. Раз в год знамя стирали, гладили и носили по селу. Потом ставили в угол и забывали еще на год. Ванька вынул из кармана комок серы и стал жевать. Увлекся, стал надувать шары и прищелкивать. На пятом или шестом щелке вдруг спохватился, не слышит ли его кто. Но народ в зале давно уже занимался своими делами — мужики резались в чику, бабы потихоньку сплетничали. Из окон сначала робко, а потом клубами повалил дым. Курение, конечно, было запрещено, но курили почти все, за исключением охранников. Тем режим не позволял. На непорядок, наконец, обратил внимание сам председатель.  — Тишина в зале! — заорал он. — И кто курит опять? Что, до перерыва потерпеть не можете?  — Дело говори, Карпыч! — крикнули из зала. — Хватит о ерунде!  — Ладно, — недовольно заключил трактирщик. — Объявляется перерыв. Через десять минут мы переходим ко второму пункту нашего заседания — отчет управляющего компании и раздача дивидендов. Народ довольно зашумел и повалил на крыльцо.  — Опять Карпыч волыну тянет, — гутарил на крылечке вертлявый мужичонка, схожий с кузнечиком. — Нет, чтобы о деле.  — Не волнуйся, Архипушка, — заискивающе сказал ему сосед. — Тебе ли волноваться? Твои заслуги, чай, не забудут. Тут он подмигнул двум-трем рядом стоящим бабенкам и зашелся лающим кашлем. Архип нахмурился.  — Ты на что намекаешь, тля внедорожная? — грозно спросил он. — Сам то ты кто? Какого роду — племени? Думаешь, подженился удачно, так и на коренных поселян можешь бочку катить?  — Сам пошел, — не в тон, но по делу ответил его соперник. -Ах, ты… , — зашипел Архип и стал надвигаться на своего обидчика. Тот не боялся, смотрел гордо — Архип ему, что называется, в пуп дышал. Первыми всполошились бабы и стали утихомиривать спорщиков. Иван к этой перепалке прислушивался очень внимательно. Что-то было знакомое в фигуре Архипа, в его кривых ногах. А главное — Иван узнал сапоги, подбитые гвоздями. Не эти ли сапожки пинали его под Вшивой Горкой? Охрана стала подтягиваться к крылечку. В глазах их плескался неподдельный интерес. Иван давно заметил, своего начальника они боялись, но не любили. Могли и припоздниться по случаю, посмотреть, как Архипу рыло подправят.  — Ах, вы, народы непутевые, бесталанные! — раздалось вдруг из-за спины. К трактиру, пошатываясь, подходил Щукарь.  — Овцы, львы, тараканы и рогатые олени, — воздевая руки кверху, плавно заговорил он. — К вам обращаюсь я, друзья мои!  — Отзыв, что ли, пришел? — заметил один из охранников. — Вроде еще рано. Интерес к перепалке на крыльце у народа пропал. Все повернулись к Щукарю.  — Скажи чего-нибудь, дед! — звонко крикнул кто-то из толпы.  — Категорический императив Канта гласит, — ясным и трезвым голосом сказал Щукарь, — пусть максима твоего поведения будет всеобщим законом. На Ваньку эти слова произвели какое-то странное действие. В носу засвербело, и он чихнул. Толпа же восприняла это спокойно. К речам Щукаря здесь привыкли.  — Еще скажи, дедушка, — к Щукарю подбежала местная красавица, Пелагея, уже трижды и удачно побывавшая замужем. По легкости характера ее бы ни за что не пригласили на столь важное собрание. Но не посмели. Пелагеюшка была на селе первой богачкой, после всех своих разводов. Богаче ее был только Сидор Карпыч и начальник охраны.  — Лобзай меня лобзанием уст твоих, ибо ласки твои слаще вина! — торжественно провозгласил Щукарь. И сноровисто погладил Пелагеюшку по крутому бедру.  — Сдурел, дед, — заорал один из охранников. К нему тут же присоединились остальные мужики. Пелагея опять была в свободном поиске и каждый, глядя на поползновения Щукаря, считал себя загодя ограбленным.  — Ты, старый черт, иди домой, отзыва жди, — зло выразил общее мнение начальник охраны. — А потом к порке готовься. Я сам, лично, тебя драть буду.  — Поставлена глупость на высокие посты, — горько произнес Щукарь. — И последние стали первыми.  — Это кто здесь последний? — даже оторопел от такой наглости Архип. — Да я тебя, жук навозный, по уши в землю вколочу. Он засучил рукава и направился к Щукарю. Пелагеюшка сноровисто брызнула в сторону. От расправы Щукаря спас Сидор Карпыч.  — Заходи, народ, — зычно крикнул он, выходя на крыльцо. — Заседание продолжается, господа присяжные заседатели! Народ, ворча, потянулся к трактиру. Посередине площади неприкаянно стоял Щукарь. После перерыва тон председателя разительно изменился.  — Господа, — деловито начал он. — За год чистая прибыль составила тридцать два с половиной процента. — Это на пять процентов больше, чем в прошлом году.  — Девять процентов обещали! — крикнул кто-то из зала.  — Это нам известно, — поморщился Сидор Карпыч. — Но в дело вступили объективные причины…  — Ага, — продолжал тот же голос из зала. — Зима, весна, лето и осень. Народ грохнул.  — Тишины попрошу, — заорал председатель, дергая за колокольчик. — Вы не в бане.  — Про баню ты на Вшивой Горке рассказывай! — так же звонко произнес голос. В зале установилась мертвая тишина. Председатель тоже замолчал, а потом крикнул:  — Вот он, вон, лови — держи! Как бы много дал Иван, чтобы увидеть, что там происходит! В зале громыхали лавки, кто-то тоненько верещал, скреб руками по полу. Народишко подозрительно пыхтел, слышалось только тяжелое дыхание.  — Заноси, — сказал Архип. — Эй, охрана! Охранники забежали в трактир, потом выволокли на крыльцо молоденького парнишку. Руки у него были связаны ремнем.  — Домой его тащите, засранца, — скомандовал Сидор. И погрозил кулаком. — Я дома с тобой поговорю про баню и все такое прочее. Ванька узнал в парнишке старшего сына Сидора Карпыча.  — Ну-с, продолжим, — бодро сказал председатель. Вдали затихали шаги охранников. — Итак, прибыль возросла, но неохваченными оказались две волости. Первая — Древлепуща. Вторая — Загорье. Иван удивился — Загорье было его родиной. Интересно, какая связь между Загорьем и Большими Бодунами?  — В Загорье живет Баба-Яга, Сидор, — напомнил начальник охраны.  — Знаю, — отозвался он. — Но вчера мне сорока письмо на хвосте принесла… Сидор Карпыч хитро улыбнулся и полез в карман. — Слушайте. Он откашлялся и стал громко, с выражением читать: « И пишу тебе письмо. Наша Баба-Яга вышла замуж. Иван-дурак, как женка его в пруду утонула, погоревал немного, да поплакал. Долго он был неутешен — ну и что ж, и он был грешен. Год прошел как день пустой, он женился на другой».  — Та-ак, — с места медленно поднимался Архип. — Сидор, так это значит, Баба то Яга нам больше не соперница. Наша дурман-трава супротив ее самогона не в пример сильнее.  — Знамо дело, — заключил Сидор. Личико у него лучилось от счастья. — Замужняя баба о доме думает, о детках, о муже. Больше Яга нам козни строить не будет. А то моду взяла — то траву в сахар-песок превратит, то курьеры зайцами по лесам скачут. Иван ничего этого не слышал. «Вот оно как, — шептал он, — «женился муженек». Впервые за последний год Иван вспомнил, что когда-то звался Марьей-Искусницей и был женщиной. И сейчас еще был наполовину, разумом и отдельными привычками. Только от жизни богатырской стал он как в той поговорке: «Я — корова, я и бык, я и баба, и мужик». Но горевать было некогда. После письма собрание загудело как растревоженный улей. Все обсуждали последнюю новость. Говорили, что на Вшивую Горку надо весточку послать: пусть, де, посадки расширяют. Те, кто помоложе, мечтали о загорских девках и пареньках, свеженьких и нетронутых. Потом то они конечно спортятся от дурман — травы, но пока еще в дело сгодятся. Рассудительный Сидор Карпович тоже размечтался. Это сколько же народу привалит в его трактир! Новое крыло строить надо. И быстро, еще до зимы. Иван не верил ушам своим. Конечно, что-то такое он давненько подозревал. Уж больно выгодным было соседство Бодунов и Вшивой Горки. Но что местные давно живут за счет дурман — травы, да еще и других к этому приучают для прибыли, было неожиданностью. Не верилось, что таким подлым человек мог быть. На собрании еще долго обсуждали разные вопросы. Делили деньги от продажи дурмана, решали, сколько платить охране, ругали Сидора за то, что опять поднял арендную плату. Ничего этого Иван уже не слышал. Он бежал вдоль улицы и повторял как заведенный: «Вон оно как, вон оно как». К утру Ванька понял, что опять он — единственная надежда Отечества.