Невыразимая сладость бытия

— Да говорю я тебе, — горячился курьер — косоглазый парнишка лет пятнадцати. — Гроб с покойничком летает. А вдоль дороги мертвецы с косами стоят. И тишина!  — Брехня, — лениво заключил кто-то у стойки бара. Сидор Карпыч на радостях отгрохал в новом крыле барную стойку и не закрывающиеся двери. И денег не пожалел. Назвал — салун «Прекрасная Мэри». Донья Сидориха весь фартук слезами вымочила. И где он нашел эту Мэри, когда в селе одни Машки да Глашки? Ходила даже к Щукарю, отбросив ложный стыд. Просила погадать. Щукарь денежки то взял, а горю помочь не смог. Толковал что-то про славянские племена, показывал старую подкову. Потом окурил Сидориху дымом и велел убираться. С горя Сидориха пошла в бар, чтобы там найти эту кралю, да ноги ей повыдергать, да никого не нашла. Пришлось идти по обычному маршруту — доить корову. Сидор только отмахивался от нелепых бабских прихотей. Дел было невпроворот. Сегодня ожидали курьера из Загорья с новостями. -А ну, залетные! — закричал кто-то за окошком. Народ выбежал, путаясь в дверях, ругая Сидора за новинку. У крылечка стояла тройка коней невиданной красы. Черные, лоснящиеся, морды злые. С облучка ухмылялся Гришка Сизых, правая рука Сидора Карпыча.  — Едрит твою налево, — Сидор не мог сдержать нахлынувших чувств. — Как, Гришаня?  — Океюшки, — ласково ответил тот. — Пошли в дом, устал я что-то. Сидор маленько собрался, вспомнив, что, как-никак он — вождь окрестных племен. Велел Ваньке отвести лошадей на конюшню и сделать все полагающееся. Любопытных разогнал. Ванька распрягал лошадей, обтирал соломой, потом выводил и поил… Время шло. До смерти хотелось узнать, о чем говорит Сидор с курьером, но нельзя. На хлебную должность полового Иван попал великими трудами. Осторожен был Сидор — не доверял никому, даже своим. А залетному чужаку без году неделя и подавно. Ивана взяли на испытательный срок. Жалованья Сидор, однако, не положил, сказал, что будет через три месяца, если Иван себя окажет. Ванька только ухмыльнулся: эту штуку часто проделывали с чужаками. Через три месяца кинут какую-нибудь мелочь и велят подождать еще три месяца, а потом еще три. А потребуешь расчет — прогон коленом ниже пояса. Он надеялся успеть раньше. Потихоньку начало складываться ядро заговорщиков. Первым в него попал Щукарь, обозленный последним отзывом из ученого совета. Он как две капли воды повторял прошлогодний — видать, секретарша совсем обленилась и не написала новый. Щукарь даже в запой не впал. Но смотался в волостной архив под видом писаря из Больших Бодунов. Увиденное его даже не потрясло — раздавило. « Вестник науки» за последние пять лет на две трети был составлен из его статей. Только под разными именами. В дело пошли даже его старые черновики и наброски, которые он как-то просил отредактировать ученого секретаря. Этот секретарь, помнится, ехидно советовал ему почитать на досуге энциклопедию. Вернувшись домой, Щукарь немного покуролесил, стоически выдержал порку, хотя драл его, как и обещал, сам начальник охраны. От души, так что потом неделю сесть было нельзя. Тут-то ему Ванька и подвернулся, нельзя сказать, чтобы случайно. Иван же посоветовал не горячиться, никого не разоблачать, а прибиться к какой-нибудь неизвестной научной школе и потихоньку публиковаться. А там — посмотрим. Может, академики и сами сойдут на нет, работать то не умеют, а может… Тут Ванька задумался. Вспомнил, как нанимал его Сидор Карпыч на работу. Как благодетеля изображал. Пожалуй, академики могут и другого дурака ученого найти. Дело то видать, на поток поставлено. На этом месте Щукарь засмеялся. Сказал, что свинью ученому совету он уже подложил, осталось немного подождать. А пока суд да дело, можно и с дорогими земляками разобраться. Вторым участником заговора стал старший сын Сидора — Василий. Он ненавидел папашу лютой ненавистью. Причины этого Ваньке были непонятны. Он вообще не одобрял новомодной идеи, что сын должен непременно ненавидеть отца. Сидор, конечно, сволочью был первостатейной, но о семье заботился, детей и жену любил. А то, что с девками парился на Вшивой Горке, так кто этого не делал? Иван сначала думал, что Сидор не допускал сына до бани, вот он и злобится. Но правда оказалась проще. И страшнее. Около года назад Сидор Карпыч решил породниться с главой соседней волости. Когда надо было действовать, равных ему не было. Все успел заказать: свадебный пирог, меню праздничного стола, тамаду. Не учел одного. Дочка волостного старшины не понравилась сыну Ваське. Девка была страшненькая, к тому же с редкими и кривыми зубами. Не хотелось Василию Сидорычу ссориться с отцом, но еще страшнее казалось жить с такой щукой. Пока Сидор Карпыч был в отъезде, Васька обвенчался со своей соседкой. И даже в новый дом переехал. А пришел к папаше в гости уже с молодой женой. Сидор стойко вынес удар судьбы. Встретил молодых хорошо. Поднес сладкой наливочки. С этой наливочки Ваську с ног и сшибло. Очнулся он только на следующий день у себя дома. Молодой жены и след простыл. Долго он искал Васька свою ненаглядную. До ручки дошел — у солнца и месяца дорогу к милой спрашивал. На Покров пришлось идти домой за теплой одеждой. От бани и горячих щей его разморило. Потому и не слышал, как кто-то ходит по дому. Только ночью что-то холодное село ему на ноги. На кровати сидела его жена.  — Не спишь, Вася? — тихо спросила она.  — Не сплю, — отозвался тот.  — Поминаешь меня?  — Чего тебя поминать, ты ведь не умерла. В окно заглянул месяц. Василий увидел, что жена одета в подвенечное платье.  — Зачем тебе это платье? — спросил он. — Свадьба то прошла. Лунный свет светил сквозь тело молодой жены.  — Ложись ко мне, а то замерзнешь, — сказал Василий и подвинулся. Кровать заскрипела, холодные руки обняли его, и больше он ничего не помнил. Очнулся Вася недели через две в старом доме. Над его головой склонялась мать. Рядом стояла местная знахарка.  — Слава те, Господи, — мелко перекрестившись, сказала она. — Отошел. Васька пережил мозговую горячку. До масленицы он был еще слабым, только изредка выходил на крылечко. К весне попросил отвести его на кладбище. Там, никого не спрашивая, нашел могилу у самой стены. Немного постоял. Потом развернулся и ушел. С женитьбой к нему больше не приставали, тем более что он, как говорили в селе «спортился». В лунные ночи не мог заснуть, шатался по селу и вязался, к кому ни попадя. Сам Сидор несколько раз его поколачивал. Но потом отстал. Пусть, де, живет урод как хочет. К заговорщикам его прибила ненависть к отцу и желание отомстить. Благодаря ему Иван знал всю сеть поставок дурман-травы сверху донизу. Размеры впечатляли. В дело были завязаны волостное и даже областное начальство, вся Вшивая Горка, все Большие Бодуны и даже ведьмы некоторые. Были связи и с заморскими державами, со средней Азией и Дальним Востоком. С облегчением Иван узнал, что Як Кубович и Баба Яга не замешаны. А вот родня Гирей-хана вовсю торговала дурманом. Правда, по мелочи. Да и родня была дальняя — двоюродные дядьки и тетки. Если бы Ванька знал, во что он ввязывается, ни за что бы не ввязался. Если бы рядом был Гирей, если бы у Ивана было больше времени, если бы не было так страшно… Если бы — самое страшное слово на свете. Но куда деваться? По ночам Ивану снились страшные сны. Он просыпался от них с криком. Днем же мучительно хотелось спать, особенно в такие тихие и безмятежные дни как сегодняшний. Ванечка прислонился к стене конюшни, а потом на карачках пополз к окошку трактира.  — Когда свадьба у них? — громыхал голос Сидора.  — В эту пятницу, — покашливая, ответил Григорий. — Как молодые спать пойдут, мы дурманную настойку и поставим на стол. Пьяные все будут — не заметят.  — А Яга?  — Ну ты даешь, Сидор. Кто ж в первую брачную ночь о постороннем думает? Сидор Карпыч снова закашлялся.  — На сердце тяжко, — пожаловался он неизвестно кому. — Как будто кикимора под полом поселилась. Так и сосет.  — Успокойся, Сидор, — опять голос Гришки. — Нет тут никого.  — Тебе хорошо, — пожаловался тот. — А я даже спать плохо стал. Вчера приснилось, будто змея из-под кровати выползла и на грудь заползла. Вскочил, а по дому только Васька шляется. Лунный свет, вишь, его тревожит. Вдруг к окнам кто-то побежал. Ванька еле успел отползти за угол. -Береженого бог бережет, — сказал Гришкин голос. Створки захлопнулись. Иван пошел от греха на сеновал. Через минуту кто-то заскрипел дверью, подышал и вышел. «Гришка, пес», — подумал Иван. — «Никак ему неймется, все ходит, вынюхивает». Григорий говорил с Сидором Карпычем как с тяжело больным. «Стареет, Сидор, — в который раз подумал он. — Пора и на покой ему». -Што там, Гриш, — тоскуя спрашивал кабатчик. Выглядел он совсем плохо: кожа отливала синим, как у вурдалака. В бороду поналезло перо и щепки.  — Нет никого, — ласково утешал Гришка. — Работник твой на сеновале дрыхнет. Народ в кабаке сидит, вина дожидается.  — Погнать его, — Сидор потряс головой. — Да где ж дурака такого найти, чтоб за завтрашний день работал? Поддай ему, Гришенька, будь ласка. Григорий нехотя пошел к сараю. «Стареет, Сидор», — опять подумал он. Сидор Карпыч не так был глуп. Давно проверял он Гришеньку на вшивость. Так и выходило — прикинулся больным старикашкой, тот наглеть стал. Не первый это претендент на престол в Больших Бодунах, а все они как на одно лицо. Сидор с отвращением вынул из бороды самую острую щепку, покряхтел и воткнул ее обратно. Театр так театр. Гришка недавно голопузым бегал, потому и сообразить не может: после сорока человек в настоящую силу входит. Если не дурак, конечно. Людей знает, себя знает, никому не верит. Погоди, Гришенька, и до тебя скоро очередь дойдет. Ванька немного полаялся с Григорием, потом пошел работать. На Большие Бодуны неудержимо наваливался вечер.