Невыразимая сладость бытия

Почему-то день шел неравномерно. Скачками. Сначала солнце застряло в зените, никак уходить не хотело. Потом вдруг перепрыгнуло к востоку, а часам к семи снова остановилось. Как будто закат нынче отменили. На Ивана напала непонятная ему самому суетливость. Он беспокойно метался по двору, пнул мирно спящую в тени псину, потом с остервенением шандарахнул ведром об землю. Ведро, гремя, покатилось к воротам. Новомодные закрывашки, изображавшие дверь в трактир, Ванька тоже пнул. Ушиб коленку. На этом приступ буйства кончился, и Иван пошел разливать пиво. Пиво в Больших Бодунах было знатное, настоянное на хмелю. Давно уже подмечено, что пороки передаются тем, кто их распространяет. Жители Бодунов, давно уж подсадившие всю округу на дурман-траву, и сами начали помаленьку ее употреблять. Сначала перешли от браги к пиву для здоровья. Потом молодежь заметила, что пиво с дурманом забирает больше. Местный силач Прохор нарастил себе здоровенное пузо, руки и ноги, запивая хмельным напитком хлебный мякиш. Массу, вишь, наращивал. Девки по иностранной моде сначала запихивали себе в сарафаны скрученные валиком полотенца, но потом поумнели. Накачивали бюсты солодом так, что некоторые и ходили-то с трудом. Вес перевешивал, тянул вперед. Идол подрастающего поколения Прошка в жены себе взял грудастую, с нарощенной грудью, блаженную Глашеньку. Толку от нее в хозяйстве было никакого, но красотою жены Прохор хвалился и позволял ей выходить из дому только в дни народных собраний. Тогда она выступала будто пава. С трудом дойдя до середины села, Глаша ворочалась назад, припадая как раненая птица на левую сторону. В левую грудь солода накачали на две кружки больше.  — Когда только это кончится? — вслух подумал Иван, наблюдая за Глашенькой. Она бестолково кружилась возле трактира против солнца.  — Что кончится? — за спиной у Ваньки вырос как кикимора болотная курьер Григорий. Ему тоже не сиделось на месте. С утра ждал вестей из Загорья. Да и на Сидора свет Карповича блазнилось ему посмотреть. Еще вчера трактирщик поел грибочков с кашицей. Да и занемог. Грибы были приготовлены Гришенькой давно — сам их вымачивал в слюне семибатюшной гадюки. Для верности даже на собаке попробовал, верном Шарике. Сдох Шарик как миленький. Вон он под забором лежит, последней лапой дергает. Бог даст и с Сидором тоже случится.  — Чтой-то с Шариком творится? — как будто прослышал Гришкины мысли половой. — Помирает никак?  — Не твое дело, — прошипел Гришка и нырнул в заведение.  — Погоди, возгря телячья, — подумал он про Ваньку. — И до тебя очередь дойдет. И кликнул, чтоб ему подали пива с суслом. Через полчаса Григорий уже забыл обо всем, сидел и тянул долгую, протяжную песню без мотива. Со двора ему подвывал больной Шарик. Ночь наступила как-то сразу. Ванька сидел на крылечке и засматривался на звездное покрывало. Вспомнил, как с Гирей-ханом на подвиг ходили, как ночевали под таким же небом в широкой степи. Отчего-то стало грустно. Тоску-печаль прервали громкие рыдания.  — Да миленький ты мой, — завопил кто-то на улице. — Да ты мой хороший! И сколько раз я говорила тебе, ироду, не ешь на ночь! Минздрав то давно предупреждает! К трактиру с воем приближалась донья Сидориха. Двери в соседних избах захлопали, послышались голоса.  — Чего Сидориха воет? — сонным голосом вопрошал маленький мужичонка в одной рубахе по причине ночного времени.  — Никак, у Гришки опять лунный запой — отвечала ему тощая бабенка неопределенного возраста. — Иди спать.  — Нет, погоди, — мужичонка отодвигал бабу аккуратно, но основательно — в сторону. — Тут разобраться надо… Слушая их перепалку, Ванька невесело ухмылялся. От дурман-травы в сочетании с феминизмом силы мужского населения стремительно шли на убыль. Мужик-то рад радешенек, что хоть на вечер от бабы отделался. К трактиру рысью подбегали люди. В основном мужики, сорвавшиеся с теплых постелей. Эти бежали шибче всего. Отдельной шеренгой среди безштанных и голопупых стояли участники законодательного собрания «Единые Бодуны». Эти заседали исключительно по ночам, выносили резолюции, голосовали и все время искали какой-то кворум. Несколько раз их пытались закрыть местные феминистки, измученные ночной маетой. Мужики держались упорно, позиций не сдавали. Слабые попытки перенести собрания хотя бы на вечер или на утро, успеха не имели.  — Тиха-а! — громко заорал курьер Григорий, который уже стоял на крыльце при полном параде. Даже со знаменем в руке. — Всем стоять — бояться! Народ примолк.  — Что случилось-то, Григорий? — заискивающе спросил тощий мужик. — Кого бояться-то надо?  — Тихо, — уже спокойнее повторил Гришка. Он тоже волновался. Лоб у него блестел от пота. — Сидор Карпыч приказал долго жить. Толпа ахнула и подалась назад.  — По причине присутствия, — начал говорить Гришка. — То есть отсутствия нашего дорогого председателя и вождя. То ись Сидор как помер, так полный выходит всем нам отлуп. Ежели, конечно, силу не применить и не провести резолюцию.  — Непонятно, Гришка! — крикнул кто-то из толпы. — Ты говори поближе к народу! Гришка закурил и сказал уже спокойнее.  — Помер, Сидор Карпыч, царствие небесное. Делами надо заниматься, вождя выбирать. Короче, голосуйте за меня — не обижу. Тебе, Сидориха, полный пансион, потому как ты есть таперича полная вдова.  — Нелегко будет Гришке, — отстраненно подумал Иван. — Сидор всех в кулаке держал, а сейчас полный карамболь начнется. Он не ошибся. Толпа сначала заговорила на разные голоса, потом зашумела. На крылечко полезли докладчики, обрисовывать новое положение. В руках их, неизвестно откуда, появились листы с резолюциями. Шеренгу докладчиков опытной рукой выстраивал председатель «Чести и Родины», бухгалтер Семен Косой. Он аккуратно рисовал на ладошке у каждого порядковый номер, свистящим шепотом предупреждал о регламенте. Что-то вроде: « Смотри, Василий, не превышай лимита. У нас заседание, а не постель супружеская. Кончил, не кончил, выметайся через пять минут». Григория постепенно оттеснили с крылечка. Семен аккуратно вытянул у него из руки знамя и приказал Ваньке: «Снеси его, любезный, на чердак, как бы не запылилось». Иван оглянулся пару раз. Курьер Григорий пытался протестовать, но его аккуратно, по рукам, передали в середину толпы и там стиснули до невозможности. Да и толпа была уже не толпа. Народ плотно сидел на взявшихся неведомо откуда стульях. Между ними стояли таблички с надписями: «Честь и Родина», «Единые Бодуны», «Прогресс и процветание», «Женихи России», «Жены и матери», «Братья и сестры», «Дедушки и бабушки», «Невесты России», и, наконец, пара-тройка юнцов в бабьих платках и юбках — «Гей, славяне». От этих народ брезгливо отодвигался, однако, не прогонял по причине полной демократии. Гришка сидел посередине между «Женами и матерями», где его стерегла здоровенная бабища с прической в виде копны, и «Женихами России». Вторую партию представлял местный лидер либералов, который уже давно предлагал ввести в Новых Бодунах многоженство. В качестве примера демонстрировал почему-то свою единственную жену и сына, обоих с терпеливыми, привыкшими ко всему лицами. Народ эту идею не то чтобы не поддерживал, но как-то не одобрял. Мужики в Бодунах были, но попробуй, прокорми, пропои и так далее, не одну жену, а несколько. Тут и с одной женой, дай бог, разобраться. По комплекции либеральный лидер был похож на картошку, ямы на лице, как картофельные глазки, живот скошен набок. Но мужик был еще здоровый, Гришку придерживал одной левой.  — Дорогие россияне, братья и сестры, — начал председатель. — К вам обращаюсь я, друзья мои! Он всхлипнул и вытер глаза совершенно сухим платком, из которого сразу почему-то побежала вода.  — Клоун, — подумал Ванька. Когда он заворачивал за угол, Семен Косой в волнении глотал из стакана воду. ……………………………………………………………………………  — Ну, как там, голосуют? — тихо спрашивал Ивана живой и здоровый Сидор.  — Голосуют, — криво ухмыляясь, отвечал Иван. — Косой у них председателем, пока вступительные речи. Докладчиков — восемь человек, да еще сам Семен.  — По пяти минут на брата, да еще Семен будет слезу минут десять выжимать, — Сидор быстро прикинул. — Времени у нас с тобой около часа. От крылечка неслись речи. «Сущность нашей власти выступает теперь тем яснее: никакая иная власть, поддерживаемая трудящимися и пролетариатом во главе их, теперь невозможна нигде в мире, кроме как наша власть, кроме как наша диктатура!» Иван от неожиданности помотал головой как лошадь. «Не бзди, — просипел сбоку Сидор, — «будет им диктатура, голубчикам, дай только до ребят добраться». Он имел в виду свою верную гвардию: свата Микиту и Сашку Грязного. Они поехали на свадьбу Бабы Яги и пока были недоступны. «Пусть поговорят, — сипел Сидор, — «я еще до Гришки доберусь за то, что он мне Шарика спортил». Живой и здоровый Шарик отирался возле его ноги. « Так жив Шарик», — нерешительно возразил Ванька. Сидор посмотрел на него с подозрением, потом вдруг неожиданно улыбнулся. «Добрый ты человек, Ванька, — сказал он и потрепал его по плечу, - "прямо как Иван-дурак из сказки. Только у нас не сказка, а жизнь реальная. Значит, так. Когда они про «критическое время» скажут, подходи к «Женихам России» и бей лидера под дых. Сраму не боись, революция, как говорится, все грехи спишет. Сначала то они заведутся насчет «мировой эволюции». Тут сиди тихо-тихо, как мышь под веником. Они на этом месте всегда врагов эволюции ищут. А как начнут часы и дни считать, то есть про светлое будущее заговорят, тут то и бей Семку Жугана под дых. Язва у него — долго не продышится. А дальше — мое дело». Иван кивнул головой и пошел в сторону собрания. Сидор Карпыч задумчиво смотрел ему вслед. Что-то смутно беспокоило его. Не стоило доверять малознакомому человеку, чужаку. Да деваться было некуда. Как-то резко совпало все: измена Гришки, новые дела с дурман — травой, отсутствие верных помощников. Да и слухи доходили разные. Говорили про неведомого богатыря, что по свету ходит. Про Ивана — дурака Сидор знал: он на Яге женится. А новый богатырь — это новая головная боль. По понятиям жить не умеет, ему бы только ломать да рушить. Сидор даже вздохнул. Но потом повеселел. Да разве ж этот Ванька — богатырь? Роста среднего, комплекции средней, жалостливый как баба: ишь ты, Шарика пожалел! Сидор ласково потрепал Шарика по уху и пошел в обратную сторону. Нет, не родился еще тот человек, что его на кривой козе объедет. Ни ума, ни хитрости такой, как у него не найти. «Раз, два, три, четыре» — считал про себя Иван.  — Кто не с нами, тот против нас, — вещал с крыльца очередной оратор. — Мировая эволюция не терпит слабых. Падающего толкни, голодного убей, больного затопчи… И утешатся плачущие, и завопят неимущие, и придет конь бледный о двух копытах, и упадет с неба горькая звезда Полынь. И воскликнет великий Ирод: где вы, народы странные, бесталанные? И… Толпа слушала оратора, раскачиваясь на дубовых скамейках и стульях. Кто стоймя стоял, тот сидмя сел, кто сидмя сидел, тот лежмя лег, ну, а кто лежал, тот так и остался. Ванька тихо пробирался между рядами к Сеньке. Народ его почти не замечал. Только юнцы из «Гей-России» аккуратно подбирали подолы.  — Да настанут критические дни! — вдруг кто-то громко крикнул под самым Ивановым ухом. — Да расточатся врази его! Что-то это напомнило богатырю, но не было времени. Он развернулся и заехал Семке под дых. Листочки с докладом посыпались из его рук. Семен глядел на них почти с укоризной, потом согнулся пополам и заперхал. Толпа слегка покачнулась и уставилась на болящего. Многоголовая гидра зашевелила щупальцами и потянулась к нему. Семен с первобытным ужасом взвизгнул, когда почувствовал на себе многие руки.  — Вот он, враг эволюции! — надсаживаясь, заверещал кто-то. Толпа охнула и навалилась на Семена. Бабы и зеваки посыпались врассыпную. Сначала попадали на землю, потом, пользуясь всеобщей неразберихой, поползли на все четыре стороны. Хуже всем приходилось гей-россиянам: от непривычки подолы мешались в коленках и цеплялись за стульи ножки. Последовать их примеру Ванька не мог — не бросать же было начатое. Он закатился под стол председателя и оттуда глядел на побоище. Богатырем быстро овладело возбуждение, охватывающее любого россиянина при виде драки, даже если тебя она не касается и вообще ты человек мирный. Дыхание учащается, кровь бежит вдвое быстрей, сами собой сжимаются кулаки, и вопреки инстинкту самосохранения, хочется кинуться в кучу — малу, подправить кому челюсть или нос, если неправильно выросли. Дрались почему-то молча. Председателя давно уже бросили, и он растерзанной кучей валялся под ногами. У «Женихов» России» за предводителя был усач с палкой. Он первым кинулся в бой и очень удачно уложил троих охранников из «Чести и Родины». Потом немного попинали курьера Гришку: тот упал навзничь и больше не вставал. Но сражение на этом не закончилось — какое там. В отличие от «Матерей», «Братьев и сестер» и прочей маломощной братии у «Дедушек России» был порох в пороховницах. На рожон они не полезли, а организовали круговую оборону ровно посреди поляны. Их атаман пока держался за спинами своих людей, выкрикивая приказания. Откуда-то из темноты выбегали новые бойцы и «Женихам России» тоже приходилось несладко. Деды (каждому под тридцать) были вооружены палками и цепями и владели своим оружием довольно ловко. Помогало еще то, что «Женихи» давненько баловались пивным солодом, были все как на подбор с тугими животами, бей не бей, не заметят. Атаман махал не только руками, но и ногами, умудряясь попадать пяткой кому в лоб, кому в подбородок. Ну и пониже, само собой. Рядом махался Прошка. Он поступал проще: хватал соперника за горло (или за что там придется), рывком швырял на землю, а то и добрасывал до стены. Его окорокообразные ручищи, сплошь покрытые цветной татуировкой, обладали поистине нечеловеческой силой. Безучастными к побоищу оставались только Семка Жуган да курьер Григорий. «Женихи России» пятились к крылечку, теряя бойцов. Кто лежал с пробитой головой, кто стонал, обхватив поломанную руку, но и «Деды России» несли потери. Напоролся на вилы один, отрубился другой. Атаману тоже досталось, он получил крепкий удар табуреткой в темя и пока сидел на полу, тупо мотая головой. Зато лидера либеральных демократов под шумок отволокли в уголок изголодавшиеся бабенки из «Чести и Родины». Его жена с сыном, зажав рот, смотрели на батькину мечту в действии. Из угла доносилось только хриплое дыхание. Особенно лютовала тетка с привязанной к затылку дополнительной косой. Должно быть, чего-то не поделила с либералом в свое время. «Женихи» уперлись спинами в балясины крыльца и поняли — отступать дальше некуда. Часть из них с лягушачьей ловкостью перепрыгнула на ту сторону крыльца. Только вряд ли это могло спасти. Атаман заорал что-то, деды шагнули вперед и завертели над головами палками и цепями. Дверь позади них отворилась и на пороге возник Сидор Карпыч. Он сладко улыбнулся нападавшим. На мгновение воцарилась тишина.  — Не ждали? — тихо спросил Сидор. В руках он держал странное оружие с короткой ручкой. Из трубы с круглой дырочкой как глазом на всех глядела смерть. О подобном оружии Ванька даже не слыхал. На лице атамана возникло такое изумление, будто он увидел привидение. Рука с палкой взметнулась кверху, но выстрел прозвучал раньше. Пуля попала атаману в переносицу и сбила его с ног. Из черной дырки медленно, словно нехотя, засочилась кровь. На лице убитого так и застыла ошеломленная гримаса. Даже Прошка был ошарашен. Его пухлая нижняя губа отвисла, заплывшие жиром глазки часто-часто моргали. Сидор Карпыч что-то зарычал. Из двери вышли Микита и Сашка Грязной. С таким же страшным оружием. Расталкивая враз притихшую толпу, они подошли к Пашке и крепко взяли его под руки. Гигант легонько, будто небрежно шевельнул плечами, и они отлетели в стороны. Тогда Сидор преспокойно разрядил ему в грудь весь автоматный рожок. Пашка только дергался, когда пули вонзались в его огромное тело. Немного пошатался, весь окутанный пороховым дымом, и осел на землю. Микита с Сашкой поднялись на ноги и подошли к бывшей красе и гордости, первому чемпиону. С остервенением стали пинать уже бездыханное тело. Сашка расстегнул штаны и с удовольствием помочился на труп. Народ потрясенно молчал.  — Ну, хватит! — раздался властный голос Сидора Карпыча. — Бросьте эту падаль. Он обвел глазами толпу земляков и ухмыльнулся.  — Доигрались? — ласково поинтересовался он у общества. — Потешились в дочки-матери, братья-сестры и прочее? А ведь я вас предупреждал, я вам говорил, доведет вас демократия и свобода до цугундера. Теперь по-моему жить будете, как я скажу.  — А как? — осмелился спросить тощий мужичонка без штанов. Сидор направил было на него автомат, но сплюнул.  — Затихни, вошь платяная, — лениво сказал он и мигнул подельникам. Сашка с Микотой с удовольствием начали бить его прикладами, но быстро утомились. Неинтересная попалась дичь: после первого же удара мужик не подавал признаков жизни.  — Вопросы я буду задавать, — заявил трактирщик. — К каждому в отдельности. С каждого взыщется — по справедливости. Каждому отмерится. Глядите — как бы не по шесть аршинов. Ванька видел перед собой сапоги Сидора — яловые, хорошо прошитые дресвой и смазанные смальцем. От одного их вида в голове у него что-то мутилось, будто от вина. Сидор что-то говорил и говорил. Видать, тоже заразился словоблудием. Пугал, а может, обещал чего-нибудь. Ваньку под столом он пока не замечал, опьяненный победой. Можно было и отсидеться. Только вот сапожки мешали. Если бы не эти сапожки, смазанные тем, что в других краях в кашу кладут! Сидор все говорил, а ножки его, почти женские, блестящие, аккуратно переступали по крылечку.  — Работать пора, а не дурью маяться — доносился сверху укоризненный голос трактирщика. — Посевы расширения требуют, а вы имущество делите, да с бабами судитесь. Про молодежь вообще разговор особый. Занимается, черт знает чем… Если бы не эти ноги в яловых сапожках! Иван не мог от них глаз оторвать. В голове уже не шумело, просто в висок стучал маленький молоточек. Мочи не было, так стучал.  — Работать будете по солнцу, — спокойно говорил Сидор Карпович. — Никакого нормированного дня. Солнце встало — пошел на урок. Солнце село — вон с урока. Перерыв — полчаса, а кто плохо работает, тот и без перерыва обойдется. Если бы не эти яловые сапоги! Боль в голове стала совсем непереносимой.  — Акции сей же час ко мне на стол, — отдыхиваясь, завершил Сидор. — Я знаю, как ими распорядиться. Он отвернулся и опустил автомат. В эту секунду Иван и убил его. Нож вошел ему прямо в горло, и сзади из шеи даже торчал его наглый кончик. Сидор еще улыбался, даже, когда упал на пол. Иван рывком вытащил из-под Сидора автомат и пошел на Микиту с Сашкой. Он шел прямо, сузив глаза, как когда-то Гирей-хан. Микита с Сашкой медленно-медленно поднимали оружие. Всем стало ясно, что Ваньку вот-вот убьют.  — Матушка божья, Богородица, — завопила Глашенька Блаженная. — Спаси его! Если он упадет, всем нам конец! Спаси его, хранительница! Совсем неуместно завопил петух. Красной дорожкой взошла заря, а по ней, будто былинные витязи, поскакали конные всадники в небывалых, длинных одеждах, почему-то с чалмами на голове. Просвистела стрела, потом другая. Микита с Сашкой закричали: у каждого из рук торчало по стреле с цветным оперением.  — Всем на землю, руки за голову! — прозвучал знакомый голос. Иван отбросил автомат и лег первым. За ним легли все остальные. Сегодня был первый день августа.