Когда я проснулся

      Мой хрипловатый шёпот разрезает шёлк ночи. На самое ухо, чтобы никто не услышал и не украл этих слов. Смущённо, будто всем на показ. На показ твоим глазам. Бесценно.       — Знаешь… люблю, — мой прокуренный и больной голос.       Я стоял напротив тебя. В совершенном одиночестве, среди шумной, безликой, слишком надоедливой толпы на улице, а с неба падал белый, лёгкий, воздушный, как твои прикосновения, бархатный снег. Редко такое бывает зимой. Белоснежная владычица нечасто допускает к своему двору чудеса. Зачем они ей? Лишь растапливают многолетний слой льда и бесстрастия. Зимой редко случается любовь. Но именно зимой я начал жить. Именно зимой я полюбил тебя.       Я жадно пил тебя взглядом, до самого дна, сёрбая трубочкой по донышку. Мне казалось я так долго тебя не видел. Тоска по тебе полностью овладела мной, будто я пьян, и я не я. Но сейчас, вот так, с обнажённой душой, стоя у всех на виду, сгорая от холода, обожжённым дьявольским солнцем пустыни Сахары, вместо воды я жаждал тебя. И пил. Выпивал слишком быстро, рискуя тут же умереть от инфаркта.       — Знаешь… люблю, — немного громче повторил я, с опаской оглядываясь вокруг. С ужасом смотря в твои глаза. Истязая пальцы, сжимая кулаки.       Ты смотрел на меня так, будто вообще впервые меня видишь. Будто я кто-то из этой сливающейся однообразной серой массы, которая к тому же ещё и невыносимо смердит. С широко раскрытыми глазами ты наотмашь полосовал меня своим цепким взглядом. Будто я никогда прежде не существовал в твоей жизни, да и в своей собственной тоже. Будто бы я не говорил этого прежде. И вовсе будто и не любил тебя. Я не понимал твоих детских глаз. Удивлённых, бездонных и жестоких. Я никогда не умел их читать. Ты не был сделан из праха этой грешной земли, поэтому ты всегда был загадкой для меня. И именно поэтому я нуждался в тебе. Именно поэтому ты был мне нужен. И что же?.. Сейчас, стоя с голым задом на морозе, признаваясь в своей слабости перед целой толпой недомерков, твои глаза меня отвергают? Не может быть.       — Знаешь… — нервно, надрывно я было начал, но не успел я договорить, как твой холодный палец прикоснулся к моим губам, и ты прошептал:       — Знаю.       Я не чувствовал, как ты обнял меня, прижимаясь всем телом, я будто попал в фильм Тарантино. Где в чёрно-белом мире два цветных героя стреляют друг в друга в упор: один из револьвера Смит Вессон, другой из винтовки Ремингтон. Ты стрелял из винтовки. Прямо в бешено бьющееся сердце. И я не знал, что мне чувствовать. Радость, облегчение, а может быть, мне надо было падать и истекать кровью? Но я ждал команды режиссёра. А её не было. Что мне чувствовать? Что мне говорить дальше, если, конечно, с прострелянной насквозь грудью говорят хоть что-то? Как же дальше жить? Ведь я сейчас истеку кровью и умру, и буду умирать до тех пор, пока режиссёр не скажет «Камера, стоп». Тишина. Во всей вселенной осталось только два звука: первый — выстрел из твоей винтовки, второй — мой, из револьвера.       Ты молча сжимал ткань моих одежд, крепко. А в фильме ты так же крепко сжимал винтовку. Ты ничего не сказал в ответ. Неужели так принято на твоей планете изъясняться в любви? Вообще в любви ли? Я не понимаю ни эту реальность, ни ту, что я наблюдал со стороны, с места мальчика с хлопушкой.       Снег медленно падал и падал. Всё было похоже на паршивый сон. Я сказал тебе хриплым, сорванным голосом, харкая кровью в том фильме, что всё никак не закончится, что ты мне всех дороже, а ты молчал. Я заорал из самых последних сил, что я тебя люблю, а ты просто прижался ближе. Сделал контрольный выстрел прямо в голову.       Нет, этот мир, он не твой. Он даже перестал быть моим. Земля ушла у меня из-под ног, и я падал, медленно, как падал этот лёгкий, воздушный снег. И, уже умирая, в том фильме, что снимал Тарантино, я шептал последние слова, надорвано и уже безысходно:       — Знаешь… Люблю, — не тихо и не громко, а так, как говорят обычные слова, так, как говорят о жизни, просто вновь констатировал факт моей капитуляции к твоим ногам.       — Л-ю-б-л-ю… — по буквам, чётко и ясно, громко. Ты выговаривал каждую букву, как маленький ребёнок, который учился читать, как ребёнок, который только учится говорить.       «Камера, стоп».       Громкий голос режиссёра — и кровь останавливается. Рана затягивается медленно, но верно. Каждая буква врезалась мне в память, раскалённым железом прижигала сердце и душу.       А потом снег пошёл сильнее. Съёмочная команда разошлась. Массовка тоже. В этом не нашем мире остались только мы одни.

«Знаю».