Когда я проснулся

      Я продолжаю напряжённо смотреть на тебя. Всматриваться внимательно. Даже прищурился. Изучаю каждую чёрточку твоего лица, морщинку, каждый изъян, каждую неровность. Я не знаю почему. Ты то ли слишком красив, чтобы быть человеком, то ли ты просто слишком совершенен, чтобы быть среди людей. Либо ты до безобразия уродлив. Ты всегда-всегда от всех отличался. И вот я пытаюсь найти в тебе хоть что-то, что бы вернуло тебя на землю, но не могу. Ты другой. И нет тебе места среди людей. Прощай, нам было хорошо вместе. Да? Что же в тебе отличается? Не взгляд, не внешность. Всем своим видом и образом ты отличаешься. Всё в тебе не похоже на нас, обречённых топтать свои собственные жизни, тех, кто давно поставил сам на себе крест. И от этого ты становился безумно дорог, как невиданный доселе бриллиант огромных размеров, как рассвет на самом краю света и брызги ночных морей под сенью лунных небес. Ты безумно был дорог. Да…       Я медленно встаю из-за стола. Стараюсь проделать это как можно незаметнее, да и в пылу ажиотажа вечера, компании знакомых и незнакомых лиц, мне удаётся выйти из этого ночного бара так, чтобы никто не обратил на меня внимания, даже ты. Я вышел на улицу. Знаете, так бывает иногда зимними ночами — совсем тихо и безумно холодно, корочка снега сияет, отражая на себе падающий свет искусственного освещения, ярких неоновых ламп вывесок, её девственная, никем не тронутая чистота преломляет на себе фальшь, превращая её в истинные сказания древних, в правдивую ложь о волшебстве. Идеальной формы сугробы с идеально ровной блестящей поверхностью, ни единого отпечатка этого сраного города, безмятежная чистота. Так было и сейчас — идеально, невозможно, — в точности, как и ты, — идеален и невозможен.       В затхлом, провонявшем спиртным и потом помещении бара было душно и жарко, воздух, подобно поддатому жирному и похотливому ублюдку, так и лип к твоей коже, всё норовя проникнуть куда-нибудь под рубашку или за пояс брюк. Как только я вышел на улицу, моя разгорячённая, воспалённая прикосновениями этого пьяного блудливого воздуха кожа благодарно впитывала суровый холод идеальной зимней ночи. Почти раздетый, без верхней одежды — пальто я оставил на спинке стула, — так я стоял достаточно долго. Я толком и не знал, почему я ушёл и ушёл так, будто я — вор, и что-то украл.       Ушёл, совсем незамеченный. Тихо проскользнул к выходу, не желая чтобы меня кто-то видел. Я просто оттуда сбежал. И вот сейчас я стою на зимнем морозе, наслаждаясь прозрачно-тихой атмосферой мира, мне кажется, я мог раздвинуть кристаллы воздуха и скользнуть вглубь потайного мира вселенной. Намного более прекрасной и совершенной, чем там, где я нахожусь. Облокотился спиной о стену; рубашка, влажная от пота и духоты бара, на морозе будто тут же покрылась инеем, и только сейчас я почувствовал, как миллион острых осколков впились мне в позвоночник, будто множество ледяных иголок разом решили заштопать мои прокуренные лёгкие. Привычным, но всё же немного испуганным жестом — мало ли, где ещё притаились эти ледяные портные, — я достал из кармана сигареты, взял одну. Обхватив фильтр губами, достал из другого кармана почти пустой коробок спичек и закурил. Ветра совсем не было. Бывает такое зимой, в три утра или в четыре, всё стихает. Будто куполом накрывает город зима, оберегая от всех ветров, от всех бед. Спичка ещё долго горит в моих руках, не погасая. Всё этой ночью отличалось, вот и пламя было каким-то странным, было другим, не как обычно. И почему я только это заметил? Только пламя спички. Сегодня всё было другим. Но кроме спички, её огонька, я не видел ничего. Внезапно я ощутил резкую, но мимолетную боль — язычки пламени начали ласкать подушечки моих пальцев, но не от боли я выбросил спичку в сугроб. Мне не хотелось, чтобы кто-то, кроме тебя, касался меня. Это до невозможности нелепо, но я подался нервным импульсам, рефлексам, да похрен чему я подался, но я ещё довольно долго, как завороженный, смотрел на серый, почти прозрачный дым, поднимающийся из маленького отверстия в снегу. Я просто ошеломлённо смотрел на этот дым и всё. Будто в нём заключались все ответы на мои вопросы о смысле бытия.       — Пепел!.. — послышался твой слегка насмешливый, но ласковый голос.       — Что?.. — я как будто очнулся ото сна. — А… да, точно, — я только сейчас заметил, что моя сигарета уже стлела почти до половины. — Почему ты не внутри? — спросил я тебя, выкидывая сигарету в соседний со спичкой сугроб, потому что ты не переносил запаха этого ядовитого дыма, впрочем, как и я сам.       — Я тебя там искал, но не нашёл, вот подумал, что ты на улице, так оно и оказалось…       — Да, я вышел покурить… — что-то наш разговор не ладился.       — Знаешь, мне трудно быть там со всеми этими людьми… — послышался твой тихий голос.       — Я поэтому оттуда и ушёл.       — А почему меня не взял с собой?.. — без обиды и без обвинений, даже без удивления.       С минуту помолчав, я ответил:       — Не знаю…       Чувство вины порождает тягу к курению. Доказанный факт. Вот и мне очень резко захотелось курить. Мне хотелось, чтобы моё тело вдруг отяжелело от наполнившего его никотина, чтобы ноги подкосились, и я бы упал, а куда, мне было уже всё равно. В сугроб, где у меня уже похоронена спичка.       — Можно я покурю?.. — спросил я тебя и достал сигарету.       — Кури… — как-то странно, даже отстранённо проговорил ты. Обречённо.       Я ничего не ответил. Во мне ничего не дрогнуло, только мой мозг что-то понял. Я сломал пополам сигарету и крепко обнял тебя, проговорил, немного задыхаясь, будто рыдая:       — Прости меня…       А ты лишь улыбнулся, капельки застывших на морозе слёз показались в твоих голубых глазах. И всё-таки ты создан не для земли.       И не для меня.