Когда я проснулся

      — Кто там? — за дверью послышался твой голос. Он проникал сквозь щель под дверью и заполнял меня полностью. Терпкий голос, льющийся, мягкий и приторно-сладкий. Как твой чай с четырьмя кубиками сахара. Знаешь, а я раньше и не знал, что голоса бывают сладкими, да до такой степени, что во рту ещё долго пребывает эта сладость. Приятная, вкусная, но от неё после всегда наступает изжога. Я скривился слегка, ощущая это противное жжение во рту и в пищеводе. Твой голос был сладок. Даже чересчур.       — Эммм… это я, — только сейчас я подумал о том, а зачем он вообще спросил, кто там за дверью, и меня очень смутило то, как я ответил. Это мне навеяло приторные воспоминания из детства, от чего неприятно скрутило внизу живота. Я мнусь, стесняюсь, почему-то мне за себя стыдно. Может и так. Но от сладостного осадка во рту меня всего перекосило. Мне стыдно смотреть на себя со стороны, ибо я точно знаю, что выгляжу преглупо. Наверное, потому что я сейчас пришёл к тебе, наверное, потому что я люблю тебя. А может, потому что я был более или менее трезв, и мне сейчас всё кажется очень глупым, лишь только потому что я об этом задумываюсь.       — Заходи… — что-то в тебе было иначе. От тебя несло прескверным перегаром досады и сожаления. Как обычно от меня несёт дешёвым виски и сигаретами, но твой запах был куда въедливей, куда более тошнотворным, чем мой с утра. Некая серая пелена, как бывает у всех, кто долго плакал, застилала твои глаза. Хотя ты старался не смотреть на меня, я всё же чувствовал, как цепкие пальцы какой-то усталой печали, какой-то неизбежной досады крепко тебя сжимают в своих объятиях. Сердце сжалось, то ли от ревности, то ли от боли — я так и не научился его понимать. Мало ли, от чего оно сжимается, может, я слишком много пью.       Медленно, даже чересчур медленно, я зашёл в квартиру. Всего два шага, необходимые для преодоления порога, такая мелочь, а я потратил на это сотню лет. Целая сотня лет, чтобы сделать два шага, чтобы всего лишь переступить порог. Целая сотня лет, чтобы быть ближе к тебе. Всего лишь какая-то сотня лет, чтобы так и не понять причину твоей печали.       Мы давно не виделись, я соскучился, даже изголодался. Ну да, из нас двоих именно я обычно предаюсь низменным животным инстинктам. Я чувствовал невыносимый голод тебя в себе. Я умирал от истощения. И сейчас, я знаю, я не видел тебя целую сотню, даже тысячу лет. И эти два шага, эти два неимоверно медленных шага, они стали шагами многих поколений, одной огромной историей, шагами всех моих прошлых жизней, которые всегда приводили к тебе. Стали квинтэссенцией моего смысла жизни — видишь, я могу правильно употреблять подобные заумные слова. Ты сейчас обязательно бы улыбнулся. Так скажи же мне, почему я всегда возвращался к тебе? Почему ты всегда безропотно меня впускал? Почему никогда меня ни в чём не винил? Не бил посуду после моих пьяных загулов, не орал на меня истошным воплем резаной кошки во время течки, не упрекал в малодушии и слабосердии? Почему? Почему я всегда испытывал боль? Почему моя совесть никогда не знала покоя и всегда заставляла мои ослабшие ноги идти к тебе? Почему я всегда жажду любить тебя нежно и целовать страстно? Скажи же мне!       Не молчи…       И вот, спустя миллионы световых лет, сотни нервных импульсов и всего-то пару жизней, я переступил порог. Зашёл в комнату, которая была полна запаха теплоты и света. Запах уюта полностью её пропитал. Безумно дорогой аромат, которым ты так расточительно пользовался. Только за моей спиной захлопнулась дверь, как резкий запах сигарет, выпивки, улиц и дешёвой жизни тут же нарушил благоговейный уют твоего убежища. От меня несло отчаянием, потерянным отчаянием, которое нашло своё пристанище в моём сердце, полном тобой, которое так жестоко отравляло твою душу.       — Какой же ты дурак… — ты сказал это так… добро, так мягко, что я даже растерялся. Ты взял меня за руку, притянул к себе. Совсем близко, да так, что кожа моей шеи чувствовала твоё мерное дыхание. Ты накрыл меня собой. Пригрел. Ты просто молчал. Я был нужен тебе. Ты мне всегда это говорил, всегда доказывал, а я, как последний идиот, никогда в это не верил. Нет, не так… я и подумать не мог, что такой как я может быть нужен тебе.       Тепло мягким и лёгким одеялом укрывало мои плечи. Твоё тепло. Этот воздушный уют твоей квартиры уже сам по себе грел душу. Излечивал её от всех недугов, латал больные сосуды, раскрашивал жизнь в яркие краски. Тонкие нотки горьковатой корицы медленно опутывали меня. Я всегда любил этот запах, потому что так пахло моё детство. Так пахло тогда, когда я ещё верил в Бога, видел мать и добро её глаз, знал отца и уважал его строгость. Такой запах был у твоих волос. Так аромат был в моих снах.       — Корица?.. — я прошептал это так, как шепчет человек, который погибает от жажды в пустыне, который ищет воду, которую никогда не найдёт.       — Да… чай с корицей, между прочим, твой любимый… — ты всегда превращал что-то простое и совсем обыденное в нечто сказочное, ты делал мир волшебным, реальность нереальной, а сказку — безграничной фантазией. Ты воплощал все мои сны в жизнь и раскрашивал стены моего безумия красками уютной безмятежности.       Корица. Это действительно был горячий чай с корицей, который я так странно сильно любил, который всегда делал меня сентиментальным романтиком, но который всегда дарил мне ещё больше, чем мог подарить Бог грешнику, молящемуся в церкви за искупление своих грехов.       — Ну и что ты стоишь? Скидывай на пол свою мокрую куртку и дуй на кухню, я сейчас приду.       За что мне такое счастье? За какое такое добро, сотворённое другим, мне судьба подарила тебя? Для чего я сейчас полностью живу и дышу тобой? Так дорожу, что боюсь сойти с места, чтобы не потерять всё это: тебя, мое пьяное состояние, запах корицы, сентиментальность мыслей, смешную сказку твоих глаз. Почему я так глуп, что не могу без тебя? Почему?..       Не молчи…