Мое наваждение

Время шло, а Виктор так и не приходил. Встречи с ней он избегал, а после занятий сразу же убегал по каким-то делам, которых у него не было, Гермиона была в этом уверена. Её день рождения должен был наступить через четыре дня, и Гарри с Джинни обещали устроить ей небольшую вечеринку, которая должна поднять ей настроение. В тот вечер, когда Виктор сообщил ей новость про её родителей, про то, что она сделала с ними, она поделилась с ребятами. Она пыталась быть сильной и не плакать, создавать иллюзию того, что у неё, как всегда, всё под контролем, но Гарри, который знал девушку, как свои пять пальцев, не поверил ей. Он обещал, что тоже поможет с поисками, и они обязательно найдут выход. Гермиона же лишь натянуто улыбнулась. Она понимала, что шансов почти нет, но не хотела ещё больше расстраивать друзей. Зачем им лишние переживания? Они только пережили войну, в которой Гарри умер на глазах у Джинни, и она до сих пор мучается кошмарами, где видит его труп в руках Хагрида. Она совершенно не хотела отмечать праздник. Она его не заслужила. Боль поглощала её всё больше и больше. С того случая в медпункте девушка избегала встречи с Малфоем, также, как Крам избегал её. Она всеми силами пыталась вычеркнуть этот эпизод из своей жизни. Ей совершенно не нужно думать об этом аристократе. У неё других проблем хватает. Например — Рон. Он не разговаривал с ней с того случая в коридоре. Дал время подумать. Не навязывался, не пытался извиниться, старался меньше попадаться на глаза. Она ценила это. Ей действительно нужно время. Во время войны у неё его не было. Два месяца, что парня не было рядом, ей было мало. Всё её внимание уходило на войну, на придумывание плана действий. О себе же она старалась не думать. И вот результат. Моральное разложение. Она словно гнила изнутри, все внутренности выжигались, доставляя боль. Всегда уверенная в том, что всё будет хорошо, смотрящая с оптимизмом в будущее, сегодня потерялась. Она не знала, что её ждет, она не знала, что делать. Самое страшное, что может произойти с Гермионой Грейнджер — не знать, что делать. Не иметь плана. Раньше все проблемы не касались конкретно её, скорее они были масштабными, как не умереть, как уберечь друзей, как победить Волан-де-Морта. На всё это можно было смотреть со стороны, но сейчас нельзя. Она не может трезво думать. Лекарство, что ей дала медсестра, закончилось, но идти за новой порцией не хотелось. Она могла встретиться с Малфоем, а это было лишним. С глаз долой — из сердца вон. Хотя она и не была влюблена, но лишний раз рисковать не хотелось. Странные чувства, зарождающиеся в ней, пугали. Это неправильно, инородно. Так не должно быть и она хочет вернуться назад, туда, где её мысли не цеплялись за светлые пряди, туда, где она не сравнивала чёрные, как смоль глаза и светлые, как маленькие стеклышки с голубоватым отливом. Неожиданно для себя она изучала этот необычный цвет, холодный, почти бесцветный, но не менее завораживающий. Хочется рассматривать, изучать, погружаться туда. Как холодное озеро в арктических льдах, дотронься и заледенеешь. Ученики спешили на урок зельеварения. Слизнорт, хотя и был не таким строгим преподавателем, как Снейп, но всё же потерять очки из-за опоздания никому не хотелось. Девушка протиснулась сквозь учеников, и заняла место в самом дальнем углу. В последние дни это была её любимая позиция. Она старалась не привлекать внимания, как можно меньше выделяться и, к удивлению всех, не пыталась ответить так, словно от скорости ответа зависит её жизнь. Гарри она врала о том, что работа старосты забирает все её силы, и на учебу едва ли хватает крупицы былой энергии. А остальные не сильно лезли с расспросами, у всех свои проблемы, и копаться в чужих душах никому не хочется. Слизнорт что-то диктовал, в классе было довольно тихо, только звук царапающих перьев да бодрый голос профессора. Привычные смешки, весёлый смех давно перестали резать тишину. Гермиона пыталась сосредоточиться на словах профессора и не забивать голову до конца пары ничем, кроме лекции. Ровный почерк изредка срывался и становился угловатым, буквы словно пытались сбежать с пергамента и становились в неровные ряды, из-за чего написанное выглядело неаккуратно и раздражало хозяйку всего этого. Глубокая складка залегла на лбу, а кончик языка выглядывал из-за губ. Путавшиеся волосы лезли в лицо и создавали тени на изможденном лице. Гермиона, наверное, похудела на пару килограмм из-за всех переживаний, свалившихся на её хрупкие плечи. Только недавно она радовалась вновь набранному весу, и вот, снова приходилось ушивать форму, чтобы она в любой момент не слетела с неё. Малфой молча наблюдал за девушкой, едкие комментарии в её сторону не хотели срываться с губ, а потерянный вид тревожил. Ему необходимо еще раз поговорить с ней и доказать своему мозгу, что это волнение за девушку только из-за того, что она его жертва и никто больше не может ломать её. Это должен сделать он. Красиво, с чувством триумфа. Он даже представить не мог, кому удалось так сломить девушку. Сильная и смелая, сейчас же казалась потерянной тенью. Он не понимал, почему Святой Поттер играл в слепую наивность и не пытался спасти подругу, или её любимый Крам, который постоянно прятал глаза и старался избегать девушку, обходя её при каждой случайной встрече. Он словно обжигался об неё, как табу, что нельзя нарушить. Неужели великий профессор Крам решил начать следовать школьным правилам и перестать приставать к юным студенткам? Драко, как обезумевший, наблюдал за ними на парах, на переменах, в обеденное время, но всё тщетно. Гермиона только пару раз подходила к нему, но быстро исчезала с поля зрения, убегая, как от прокаженного. Словно боялась сказать лишнего, боялась себя. Наверное, ему стоило бы радоваться, что ненавистная парочка, наконец, перестала мыкаться по углам и ему можно действовать. Но червячок сомнения, поселившийся в его голове, настойчиво требовал узнать, что происходит. Девушка была бледнее призрака, уничтоженная, и самое удивительное одинокая. Привычка, что рядом с ней всегда должны быть Уизли и Поттер, или на крайний случай недопринц Крам, всегда бесила его. Но теперь это наоборот пугало и ему даже хотелось, чтобы они начали снова виться вокруг неё. По крайней мере, это было привычно, и он бы меньше думал о Грейнджер, которой стало слишком много. Маленькая фигурка, подрагивающие плечи, опущенная голова, стеклянный взгляд. Он не хотел видеть её такой, где же хваленая смелость, упрямство, которое так раздражало когда-то давно, а теперь было так нужно. Она сдалась. Он видел это по тому, как она пряталась ото всех на задних партах. Пыталась слиться со стеной и отгородиться. Чтобы там не произошло, Грейнджер оказалась трусихой. Героиня войны испугалась жизненных трудностей. Это не укладывалось у него в голове. Но долгое наблюдение за девушкой, которое длится уже не один год, как он смог себе признаться всего пару дней назад, говорит о том, что девушка всё же живой человек и не может бороться всю жизнь. Он понял, что слишком долго рассматривал девушку, когда Нотт толкнул его в плечо. Тео ничего не говорил, но весь его вид указывал на то, что он требует разъяснений о том, что с ним происходит. Несколько раз Драко спрашивал у друга, что происходит с девушкой. Но тот только пожимал плечами и говорил, что она рано утром уходит куда-то и возвращается поздно вечером. Она только попросила перенести её дежурство на неделю вперед. На что он почему-то согласился почти без раздумий. Сказал, что она так жалко выглядела, что он не мог отказать ей. Его тоже немного начало беспокоить состояние Гермионы, слишком тихой стала главная моралистка школы. И заучкой не назовешь, слишком незаметной стала, руку не тянет, ответы не выкрикивает. Только летает в облаках и переспрашивает вопросы. Раздражение, рождавшиеся в нём каждый раз при её упоминании, поутихло и сменилось на любопытство. Ему было ужасно интересно, что могло так подкосить главную зануду школы и превратить её в серую мышку, которая мыкается по углам и старается стать как можно незаметнее, что у неё выходит с попеременным успехом. — Долго ты собираешься на неё пялиться? — успевая записывать за профессором рецепт нового зелья, которой им нужно будет сварить, как домашнее задание, спросил темноволосый парень. — Блейз беспокоится о том, что с тобой происходит. Ты слишком часто косишься на Гриффиндорский стол. А ещё я видел тебя возле кабинета ЗОТИ. Это выглядит очень подозрительно, не находишь? — выгнутая бровь и небрежный тон. Парень отложил перо и ждал ответа, которого, скорее всего, не последует. Если Малфой что-то задумал, то вряд ли поделится этим с другими. Даже друзьями. — Хватит придумывать то, чего нет. Блейз давно возомнил себя мамочкой и сует свой нос в чужие дела. Он такой же неугомонный, как Поттер, который всегда лезет, куда не следует. Так что прекрати верить в его бредни, и занимайся своими делами. — грубо и резко ответил блондин, чем совсем не задел друга. Тео не рассчитывал на любезный ответ и то, что друг начнет откровенничать. Этого вполне было достаточно, чтобы понять, что его подозрения оказались правдой и спасать уже поздно. Пациент скорее мертв, чем жив, и лучше оставить всё так, чем пытаться вытащить его из этой трясины. Может и самого засосать, а ему проблемы не нужны, он привык избегать трудностей. Лучше оставаться сторонним наблюдателем, чем быть главным героем драмы. С этими мыслями он отвернулся от друга и продолжил записывать лекцию. Драко же волновало излишнее внимание Слизеринцев к его персоне. Забини действительно крутился вокруг него всё эти дни. Стараясь отвлекать от занозы в его голове, он всеми силами переводил его внимание на других девушек, болтал о Квиддиче и проделках его сокурсников. И как бы Драко не старался делать вид, что у друга всё прекрасно выходит, тот всё же замечал, что Малфой ни на йоту не отвлекался. Изменить вектор направления его мыслей было куда сложнее, чем Блейз изначальное думал. Занятие проходило спокойно. До того момента, как они не приступили к приготовлению зелья. Оно было не очень сложным, скорее монотонным, что Рон совершенно не любил, ему хотелось поскорее с этим закончить и убраться из сырых и промозглых подземелий. Как ни странно, но он всё так же работал с Гарри и Гермионой в групповых заданиях. Никто сильно не задумывался над этим. Может от удобства, потому что они давно отточили навыки работать вместе, а может, потому что это настолько вросло в них, что что-то менять означало бы, что в их крошечный мир приходят перемены, а никто из ребят к этому не был готов. Точно не сейчас, и не в ближайшие годы. Пусть так, пусть лучше они будут молча работать, перебирать травы и нарезать корни вместе. Но не смотреть правде в глаза, что так больно посыпает раны и не дает им затянуться. Им всего лишь нужно время, чтобы расставить всё по своим местам и всё уляжется, утрясется и вернётся на круги своя. Так думал каждый или старался думать. Никто не высказывал настоящих мыслей и ощущений, кому они нужны, когда все и так наперекосяк, а им всего лишь хочется мира и спокойствия. Из-за неловкого движения Уизли, Гермиона, что и так была слишком рассеянной и постоянно забывала порядок ингредиентов, уронила на рядом стоящую Паркинсон ужасно пахнущую жидкость. Она была отвратительного болотистого цвета, и словно намеренно медленно растекалась по идеально выглаженной белоснежной блузке, которая стоила, скорее всего, целое состояние. Девушка сначала позеленела от запаха и вида своей новой вещицы, которую она специально надела, чтобы покрасоваться перед любимым, а потом покраснела и начинала закипать, покрываясь алыми пятнами по всему лицу и шее. От этого вида Рон издал еле слышный смешок, а Гарри всеми силами прятал улыбку за зевком. Гермиона же до сих пор стояла в прострации и не понимала, что только произошло, словно это не она только испортила вещь, и не она всё ещё держала несчетный пузырек, где остались остатки жидкости. Заторможенность ей сейчас была совсем некстати и Панси ещё сильнее закипала, от того, что девушка даже не попыталась извиниться, а просто стояла и смотрела на всё отрешённым взглядом, как Полоумна Лавгуд какая-то. Что сейчас поучительно рассказывала про полезные свойства той самой жидкости, что являлась ничем иным, как пометом глизня, от которых девушке становилось только хуже. — Заткнись, Лавгуд. — рявкнула Паркинсон. — Грейнджер, ты совсем из ума выжила. Ты хоть знаешь, сколько стоит эта блузка? Тебе в жизни не заплатить за неё. Чего встала? Живо убери это с неё! — злилась девушка. Её ужасно бесила эта ситуация. Мало того испорчена новая вещица, которую она с таким трудом нашла, так ещё и эта полоумная стоит, как вкопанная, и только глазами хлопает. С ней явно что-то не то происходит. На самом деле, где-то совсем глубоко в душе, девушка хотела этой ссоры, потому что её очень сильно задевал тот факт, что эта выскочка живет в одном башне с её парнем. Она понимала, что это вынужденная мера и Тео никогда даже не взглянет на эту замухрышку. Но все же его частые взгляды на пару с Малфоем очень беспокоили и проращивали семя сомнения в её голове. Она очень хотела верить парню, но женская интуиция, и любовь к придумыванию проблем была сильнее. Поэтому с удовольствием она продолжала говорить гадости девушке и указывала на её низкое происхождение и называла последними словами. Может, это было неподобающе аристократке и Панси давно нужно было остановиться, но ревность, обида и злость думали иначе. И она всё продолжала. Гермиона же стояла молча. Она давно пришла в себя и сейчас просто слушала весь тот словесный понос, что прорвался у Слизеринки. Не сказать, что эти слова не задевали девушку, но и не стоили того, чтобы на них хоть как-то отвечать. У неё не было ни сил, ни желания ввязываться в ссору, которая произошла так глупо и нелепо. Понятно же, что Гермиона совершенно не планировала так облажаться. У неё просто трудный день. Просто трудная жизнь и всё. И новых проблем ей абсолютно не хочется. Когда Паркинсон всё же закончила изрыгать проклятья в сторону несчастной Гриффиндорки, Гермиона смогла ответить ей. — Паркинсон, если ты считаешь, что это было сделано специально, то ты глубоко ошибаешься. Я бы не стала так марать руки об тебя. Любой бы мог понять, что всём произошло по нелепой случайности и не устраивать истерику у всех на виду. — уставшим, тихим голосом ответила девушка. Некоторым студентам пришлось прислушиваться к тому, что говорит староста. — Это я то устраиваю истерику? Стоишь и делаешь вид несчастной. Будто ждешь, чтобы тебя пожалели все. Но я то знаю, чем ты занимаешься с нашим новым преподавателем по ЗОТИ. Что, думаешь, хорошо умеешь прятаться, Мисс Я-вся-такая-правильная?— истерически вытирая блузку, первой попавшейся под руку тряпкой, шипела девушка. Её лицо вытянулось, и было похоже на уродливую птицу, готовую откусить голову жертве. Улыбка, которая нравилась многим парням с факультета превратилась в хищный оскал, а дрожь в голове, которая бывает, когда человек сильно злится, настораживала. Она вот-вот расскажет всем, что увидела. Предвкушение от того, как будет оправдываться героиня войны, которую всегда всем ставили в пример, дрожью проходило по телу. Истомой растекалось по венам и дарило ощущение эйфории. Она уже видела, как девушка заливается слезами и выбегает из кабинета, откуда на неё сыпятся обвинения о распущенности. — Я видела как ты…- но договорить ей не дали. Гермиона одним шагом преодолела расстояние и залепила громкую пощечину. Панси же опешила от происходящего и просто молча смотрела на обидчицу. Та же выглядела злой. Легкий румянец на болезненных щеках выдавал её состояние, она дышала часто-часто, как от быстрого бега, а рука, что всё ещё была в воздухе, напоминала о том, что случилось секундой раньше. Обе девушки стояли в оцепенении и не могли пошевелиться. Тишу разрезал голос Слизнорта, который все это время находился в кладовой. Он внимательно посмотрел на девушек и спросил, что здесь произошло. — Эта...эта ненормальная вылила на меня вот это. — указывая на бутылек в руках Гермионы, ответила Паркинсон, которая первая очнулась. Все находящиеся в кабинете сохраняли молчание и давали двум соперницам разобраться во всем самим. — А после ещё и ударила. — показывая, на ушибленное место, пискливо произнесла Слизеринка. Слизнорт внимательно посмотрел на Гермиону и попросил рассказать свою версию произошедшего, на что девушка только устало мотнула головой, показывая тем самым, что не будет оправдываться. Она просто не видела смысла во всём этом. Она не чувствовала за собой вины, она считала, что Паркинсон заслужила эту пощечину. Гриффиндорка сразу поняла, о чем та хотела рассказать и это напугало. Кто ещё видел их? К её проблемам прибавилась ещё одна и голова готова была расколоться надвое от этого. Она слишком устала, чтобы трезво рассуждать. Ей необходимо будет поговорить с Виктором, но позже. Сейчас она просто хочет спать. Из-за стресса её организм ослаб, и она всегда хотела спать и тишину. — Что-ж, я правильно понимаю, что мисс Грейндежер согласна с обвинениями и никак не будет их опровергать? — спокойно спросил профессор. На что Гермиона опять кивнула головой. Наверное, все думают, что она язык проглотила, и теперь всегда будет отвечать кивком головы. Эта мысль её веселила, и еле заметный смешок слетел с губ. На что обратили внимание только Драко и Тео, которые всё это время внимательно наблюдали за перепалкой. — Профессор, Гермиона не виновата. Её вынудили. — пытался вступиться за подругу Гарри, на что Рон, на удивление всех, энергично поддакивал. — Я очень рад, что Вы пытаетесь защитить свою подругу, мистер Поттер, но думаю, она не нуждается в этом. — оборвал Гарри Слизнорт. — Мне очень жаль говорить это, мисс Грейнжер, но я вынужден снять с вас десять очков и назначить отработку сегодня в семь вечера. На этом занятие закончено. В следующий раз доделаете зелья. — после этих слов профессор скрылся в подземельях и все студенты медленно начали расходиться. Громкие перешёптывания не прекращались ещё долгое время. Кто-то защищал Гермиону, кто-то наоборот говорил о том, что она совсем из ума выжила и её давно пора отгородить от общества. В основном такого мнения придерживались студенты серебристо-зелёного факультета, но были и ребята с Когтеврана, что не одобряли поведения старосты школы, придумывая всё новые и новые слухи, которые к концу недели, наверное, заполонят весь замок. Друзья же не понимали, что с ней происходит, и пытались выяснить причины её поведения. Но девушка вяло отбивалась, ссылаясь на усталость от учебы и обязанностей старосты. На что Гарри только качал головой и не верил. Но добиться от неё большего сейчас было невозможно. Весь день Гермиона мучилась от головной боли и усталости, и единственное, чего ей хотелось — это спать, а не тащиться на отработку к Слизнорту, которой она даже не заслужила. В какой-то момент она начала на себя злиться из-за того, что она не захотела оправдываться, но потом вспоминал слова Флёр. Она всегда ей внушала, что не стоит оправдывать себя ни при каких обстоятельствах, репутация сама должна говорить за тебя. Если ты достойный человек, то люди поверят тебе без единого слова и ни за что не обвинят в бесчестье. Поэтому Гермиона так и поступила, она думала, что заработала хорошую репутацию и это сможет оправдать её перед профессором, но видимо этого было мало. Зайдя в тёмный кабинет, где всегда были проблемы с освещением, и комната казалась меньше, от чего девушке стало немного дурно. Но она постаралась не выдавать этого. Слишком слабой она стала в последнее время, надо брать себя в руки и оправдывать звание Героини войны, потому что сейчас она была похожа на размазню. Профессор встретил девушку с тёплой улыбкой. На столе у него были разложены разные ингредиенты для зелий, которые могли бы пригодиться им на занятиях. — Добрый вечер, Гермиона. Я так понимаю, спрашивать вас о случившемся бесполезно, вы выбрали тактику молчания? — ещё раз попытался выяснить что-то у девушки, сильно не рассчитывая на результат. Но ему хотелось проверить, на самом ли деле девушка решила гордо отмалчиваться или просто побоялась признаваться при одногруппниках. Что было совершенно на неё не похоже. Гермиона же ответила короткое «да» и продолжила внимательно изучать всё, что лежало на столе. — Я здесь разложил кое-что для будущих занятий, не могла бы ты разложить всё это в соответствии с этими зельями? — указывая на внушительный список, спросил Гораций Слизнорт. Девушка только вздохнула, представив, сколько она здесь просидит. Но с натянутой улыбкой утвердительно ответила. На что профессор весело улыбнулся и попрощался, оставив ключ и попросив закрыть кабинет, когда она закончит. Он надеется на то, что она умная девочка и не будет делать глупостей. Гермиона же сомневалась в том, что она всё та же правильная школьница, которая всегда чтила правила. Воровато озираясь по сторонам, девушка запомнила каждую деталь, что могла зацепить глаз. Она прекрасно понимала, что ей это может пригодиться. Волшебница не раз воровала ингредиенты для зелья, когда они с мальчишками гонялись за частями загадки о Волан-де-Морте. Она сомневалась, что она сможет найти здесь что-то полезное, несмотря на то, что в Хогвартсе была богатая программа на зелья, она понимала, что вряд ли здесь найдутся ингредиенты для тёмного зелья, за которое наверняка её могут посадить в Азкабан и не посмотрят на то, что она Героиня Войны. Медленно перебирая высушенные цветы, сухие корни и различные порошки, девушка боролась со сном. Глаза то и дело пытались закрыться, а рот раскрыться в тысячном за эти двадцать минут зевке. Пальцы медленно работали, она не торопилась, сегодня она уже вряд ли попадет в библиотеку, а работать быстрее она всё равно не в состоянии. Очередной стебелёк растения выпал из рук и Гермиона, сложив руки под голову, легла на парту. Она полежит всего пару минут и продолжит, всё равно сегодня нет патрулирования, ключи у неё и ей нет нужды бежать назад в башню, где она может встретиться с Ноттом. Глаза Гермионы были закрыты, а неровное дыхание замедлялось, она быстро проваливалась в сон. В этот момент в кабинет зашёл парень. Он медленно шел вдоль парт, бесшумно ступая по старому полу. Привычка ходить тихо была чем-то вроде семейной традиции, присущей многим аристократам. Его лицо было спокойным, даже безразличным. Всё та же маска равнодушия ко всему, что он сейчас видит. Взглядом мазнул по кудрям, разлетевшимся по спине, упавшим на парту и скрывающим лицо пленницы. Небольшая стопка собранных комплектов для зелий, и довольно значительная всевозможных припасов, ещё нетронутых тонкими пальцами спящей девушки. Парень стоял неуверенно, словно жалел, что пришел сюда, колебался остаться или всё же уйти и сделать вид, что его здесь и не было. Если бы Гермиона открыла глаза и застала своего гостя, то опешила бы и решила, что у неё появились галлюцинации на фоне стресса, или просто не проверила глазам. Он был столь неожиданным, что было легче поверить в то, что Гарри и Рон станут отличниками, чем в то, что он действительно стоит здесь перед ней. Но девушка уже крепко спала и не подозревала, что прямо перед ее носом творится магия и очередные странности. Парень, поколебавшись ещё какое-то время, все же решил остаться и подставил стул, предусмотрительно наложив на него заклятье заглушения, чтобы девушка случайно не проснулась и не застала его здесь. Он до сих пор не понимал, зачем делает это, но её поведение утром было неожиданностью для него. Он всегда считал девушку невежей, невоспитанной дикаркой, которая совершенно не имеет манер. Но сегодня она повела себя, как настоящая аристократка. В последнее время он стал замечать за девушкой изменение поведения. Он всегда судил её по тому, какой она была до того, как уехала в Шармбатон, маленькой всезнайкой, сующей нос, куда не следует. А сейчас это была взрослая девушка, с правильной осанкой и гордо поднятой головой, которая вела себя с ним на равных, что очень бесило парня. После того, как он увидел её целующуюся с Крамом, парень почувствовал какое-то разочарование, которое противно скребло между рёбер. Она его ужасно раздражала, как грязь под ногтями, бельмо на глазу. Её попытки поладить вызывали лёгкую, почти невесомую улыбку. Он всегда делал так, чтобы не встречаться с ней, но Гермиона была упрямой девушкой, поэтому каждый вечер оставляла имбирное печенье, не навязывалась и хорошо справлялась со своей работой, из-за чего ему не приходилось тратить уйму времени на исправление ошибок старосты. Он стал замечать также, что девушка порой забывала нужную ему книгу на общем столике в гостиной, словно нарочно оставленная для него. Такие небольшие мелочи поначалу выводили из себя, но спустя две недели он стал привыкать к этому. Желание обо всех заботиться умиляло, она, как заботливая мамочка для всех, кого считает обездоленным, помогает и опекает. Но в тоже время порой любому хочется почувствовать заботу, которой ему всегда не хватало дома. Живя в семье аристократов, редко можно ощутить уют домашнего очага, наслаждаться родительской лаской и отеческой любовью и заботой. А Гермиона создавала в их обители именно такую атмосферу, и даже Панси начала это замечать, что бесило девушку, но и радовало. После войны Нотт сильнее замкнулся в себе, и ей было больно видеть его таким и если то, что делает грязнокровка, ему помогает оживать, то пусть так, всё равно она понимала, что любит он её, они ближе друг к другу, и он никогда не увидит в ней девушки. Пока Гермиона пропадала в библиотеке и носила с их новым преподавателем по ЗОТИ, они каратали время в той самой гостиной, что так нравилась им обоим. Придя сюда, Нотт хотел отплатить девушке за то, что не обвинила его девушку в клевете, не подставила перед профессором, а взяла всю вину на себя. Он понимал, что Гермиона не собиралась защищать Паркинсон, и то, что она ударила, хотя и было заслуженно, ему это ни капли не нравилось. Но он сам понимал, что его девушка зашла слишком далеко в своём гневе и, быть может, ревности. Теодора нельзя назвать глупым, он всегда подмечал детали, которые ускользали от других, и так он видел, как страдает девушка, видел книги, которые она приносила пачками в комнату, иногда теряя их под столиком в общей комнате или оставляя на камине. Все они были связаны с магией памяти, и он по крупицам собирал информацию, пока что мало что получилось найти, и он раздумывал над тем, чтобы рассказать всё Малфою. Но и здесь его терзали сомнения, они не друзья с Грейнджер, даже не знакомые, так, парочка студентов, запертых в одном жилище, в паре комнат, соединяющих их и всё. Общие интересы не сближали, а даже разделяли их, так почему он должен волноваться о ней и скрывать что-то от своего друга? Но что-то подсказывало, что сейчас не время и стоит немного подождать, а терпения у парня было много. Поэтому сейчас он терпеливо выполнял работу вместо той, что сладко спала рядом с ним. Он чувствовал себя неловко, никогда ещё он так не делал. Даже ради Панси, ради друзей и может даже ради отца. Выполнять работу за кого-то другого, скрываясь, словно преступник было в новинку. Адреналин, что бушевал в крови, не давал всё бросить и уйти. Ему отчаянно хотелось что-то сделать для неё, наверное, очистить совесть захотелось или отдать долг, который привыкли выплавить аристократы несмотря ни на что, даже невзирая на то, кому приходится его выплачивать. Так он оправдывал себя. И вовсе это не потому что девушка оказалась не такой, как он думал изначальной, и не потому что ему было неловко от его предубеждения и стыдно за узколобость и стереотипы. Он ведь всегда считал себя проницательным и видел людей насквозь, но здесь была такая ошибка. Прежде чем сюда прийти парень десять раз пожалел, оправдывал себя тем, что она не просила его помощи и может даже разозлиться. Но всё же он здесь, а она спит и всё так хорошо складывается, что он перестал себя винить в мягкости и спокойно перебирал ингредиенты, которых осталось не так много. Прошло всего чуть больше получаса, когда он почти всё закончил. Но его чуткий слух, обострившийся благодаря войне, где это было необходимостью, расслышал тихие шаги, почти такие же, как у него. Он тут же взглянул на спящую девушку, что всё также крепко посапывала, сложив руки под голову. Он предусмотрительно накинул на неё мантию, потому что её частые вздрагивая от холода нервировали, и он не хотел, чтобы она проснулась и застала его за её работой. Он же, как истинный Слизеринец давно привык к холоду и не сильно обращал на него внимания, спокойно работая дальше. Тео схватил волшебную палочку и направил на дверь, ему пришла мысль наложить на себя дезиллюминационные чары, но время на размышления украли момент и человек уже вошёл в кабинет. Парень тут же отпустил палочку и ухмыльнулся. Конечно, куда без него, если это что-то связанное с Грейнджер, то он всегда будет рядом. Его пугало это. То, как изменилось его отношение к девушке, его друга и всех вокруг. Она словно меняла их, перекраивала под себя и дёргала за ниточки, что пришила к их пальцам. Так хотелось ей верить и оберегать, помогать, он чувствовал, что это плохо кончится. И чтобы больше об этом не думать, быстро встал и попытался незаметно прошмыгнуть мимо Малфоя, что стоял и таращиться на Тео во все глаза, пытаясь осмыслить, что он здесь делал. Что не очень хорошо выходило. Проходя мимо друга, Теодор учуял слабый запах алкоголя, другой бы человек, скорее всего, и не заметил бы ничего, слишком слабо ощущался дорогой огневиски в воздухе. А почти идеальная осанка и бесстрастное лицо не выдавали друга, разве что глаза, смотрящие сквозь него и прерывистое дыхание, как при лихорадке. — Может, это всё же плохая идея, Малфой? — слабые попытки остановить друга и предотвратить дальнейшие его глупости, способные сильно навредить ему в будущем. Не то, чтобы он защищал девушку, скорее пытался очистить совесть, которая в последнее время слишком много требует от него. — Что ты здесь забыл, Нотт? — тихо и с нотками злости произнес парень. Было видно, как он заводится, как взгляд трезвеет, а пальцы рук сжимаются в кулаки, готовые врезать ему без промедления. — Решил проведать нашу Героиню в её первую в жизни отработку. — попытался съязвить парень, потому что он сам не понимал, что делал здесь. И тем более не хотел в это просвещать Драко, который в последнее время и так слишком настойчиво интересовался жизнью Грейнджер. — Я тебе не верю, ты столько времени избегал её, раздражался от одного её вида, а стоило Грейнджер попасть под наказание бежишь помогать? Что-то странно это всё, тебе не кажется? Она ударила твою девушку, не забыл? — закипал парень. Он был готов увидеть рядом с ней Крама, Поттера, да даже на Уизли согласен, но не своего друга, который живёт вместе с ней и скрывает секретов побольше самого Драко. Мысль, что Нотт хотел ей помочь, не укладывалась в голове, и он пытался узнать, какую подставу он готовит девушке, ведь его возлюбленная сегодня чуть не уничтожила жизнь этого хрупкого создания, что и так настраивалась уже. На этой мысли он брезгливо поморщился, что не укрылось от Слизеринца. — Считай, я тоже занялся благотворительностью. — примирительно дотронулся до плеча Нотт и пошёл на выход из класса, кинув напоследок то ли угрозу, то ли предупреждение — Будь осторожнее, за неё есть, кому заступиться. Не делай глупостей. Драко же стоял молча и переваривал слова друга. Прошло не меньше минуты, пока до парня дошло, на кого он намекал и ещё больше разозлился. Девушка начала шевелиться под грудой одежды, что теперь была на ней. Драко затаил дыхание, чтобы та не открыла глаза. К его счастью Гермиона только поудобнее устроилась и продолжила крепко спать. Малфой выдохнул и также тихо, как и его друг подошёл к несчастному столу, где всё так же были разложены различные ингредиенты для зелий и большой список был почти выполнен. Оставалось составить каких-то пять зелий, которые Драко с лёгкостью сделает за пару минут. Не теряя времени, он ловко собирал необходимые пропорции и распределял нужные корешки и травы в отдельные стопки, складывая рядом друг с другом. Тонкие пальцы работали быстро и слажено, от чего задача была выполнена в кратчайшие сроки. Он задумался о том, что вообще здесь делает. Почему его так тянуло в это кабинет? После ужина Малфой вернулся в родные стены подземелий, где хотел насладиться привычной тишиной. Шумные одногруппники, в последнее время, были притихшими, что абсолютно устраивало парня. Но в этот раз ему не повезло. Панси была звездой вечера, красочно описывая пару по зельеварению и приписывая Грейнджер новые достижения, и выставляя себя ещё большей жертвой, чем была самом деле. Ярость, что весь день хотела вырваться на девушку, сейчас была на грани. Он никогда не бил девушек и не собирался, но то, что Грейнджер была сегодня совершенно не виновата и отбывает незаслуженное наказание, злило. Он ненавидел несправедливость, с которой так часто сталкивался, от чего становилось еще хуже. Драко взял за руку темноволосую девушку, которая в очередной раз придумывала оригинальное оскорбление старосте школы. Отведя в укромное место, где их никто не должен был услышать, Малфой растерялся, что хотел ей сказать. Любые слова, что он произнесет, будут звучать, как защита Грейнджер. — Драко, ты что-то хотел? — мягко спросила девушка. Она прижималась к нему сильнее, чем того требовалось. Поэтому парню пришлось отступить от неё на несколько шагов. — Зачем ты так поступила? — устало спросил парень, опираясь на стену спиной, скрещивая руки на груди. Слишком сложный день для всех. — Она этого заслужила, ты же знаешь. Я не позволю какой-то замухрышке портить мои вещи. Да и она всегда нас бесила, здесь такой повод отомстить, ещё и безнаказанно. — проводя пальцем по груди Малфоя, шептала девушка. Она явно забыла, кто её парень. Ему порой казалось, что Панси только делала вид, что чувства к нему покинули. И что с Тео она была только для вида, а любила она до сих пор его. И мстила Грейнджер лишь из-за задетого самолюбия. Но он гнал эти мысли прочь. Ему просто кажется, она давно изменилась и теперь они хорошие друзья. — Ты же понимаешь, что была не права и подставила Грейнджер? И понимаешь о том, что я не люблю несправедливость? Даже по отношению к таким, как она. — нависая над подругой, грубо прошептал в губы Слизеринки Малфой. Она отшатнулась и чуть не упала, но он помог ей удержать равновесие. — Да что вы все в ней нашли? То Тео говорит, что ожидал от меня большего, теперь ещё ты отчитываешь, как малолетку. Хватит, я взрослая и сама могу решать, как мне поступать. Надоели все. Только я нашла человека, который хочет быть со мной просто, потому что это я, один неверный поступок, и он разочаровывается. А мне что прикажете делать? Ждать, когда Ваша любимая грязнокровка обведет вас вокруг пальца и заставит плясать под свою дудку? Этого хотите? Да пожалуйста, только потом не жалуйся, что я была права. — чуть не плача, надрывно кричала девушка. Слезы готовы были политься из глаз в любую секунду, сболтни Драко что-нибудь лишнего. Она хотела поддержки, как от настоящих друзей. Никто никогда не поднимал на нее руку. Даже если она была не права. Даже если перегибала палку. А эта мерзавка посмела, и теперь её ещё все близкие и важные для неё люди защищают. Тогда смысл во всех этих людях, если в трудную минуту она всё равно одна? Бессмыслица и нелепица какая-то. — Не смей называть её грязнокровкой! Никто не виноват в том, что ты так и не научилась вести себя подобно аристократам. Ты больше похожа на дешёвку вроде Уизли, такое же отсутствие манер. — выплюнул, как яд. Он готов был прямо сейчас свернуть ей шею. Сколько раз они спорили на те же самые темы. Она просила от всех слишком много. Они не слабоумные Гриффиндорцы, бегущие спасать всех и вся, распускающие нюни при любых трудностях. Они не милые Пуффендуйцы, что готовы залюбить весь мир до смерти. Они студенты Слизерина, что не умеют проявлять чувства, хладнокровные твари, что изображены на гербе их факультета. Никто не должен знать их истинных мыслей и чувств. А Паркинсон же никогда не умела молчать, когда нужно. Глупая, глупая Панси, ей никогда не стать достойной своих родителей, так и будет всегда посмешищем. Малфой обещал себе, клялся, что больше не доведет её до слез. Но вот он снова сделал это. Мудак. Всегда делает больно друзьям, близким. Да, она полная идиотка и поступила глупо, но всё же когда он был с ней, когда он чувствовал что-то хорошее по отношению к ней. А сейчас только пустоту и неприятный осадок от всего, что только произошло. Ему необходимо выпить. Найдя в заначке дорогую бутылку огневиски, припасённую как раз на случай, когда он будет готов слететь с катушек и убить кого-нибудь. Или совершит очередную глупость под названием Грейнджер. Прямо из горла один большой глоток, осушивший бутылку на треть. В глазах начало мигать, а тело не слушаться. Воспаленный мозг рисовал картинки из его сна про Гермиону, а также то, как она сегодня держалась перед Слизнортом. Как он хотел придушить Панси собственными руками и корил себя за то, что сам не заступился за неё, предоставив всё сделать сопляку Поттеру, которого тут же хотелось убить за то, что так и не смог отстоять честь подруги. За то, что был таким слепым остолопом и не обращал внимание на то, как девушка таяла на глазах, превращаясь в непонятный сгусток костей и мяса. Он ударил по тумбочке, что стояла рядом с кроватью, от чего все предметы на ней разлетелись в разные стороны, а дерево под костяшками пальцев жалобно треснуло, окрашиваясь алой кровью, которой он так гордился. Сейчас, рассматривая красные кляксы, растекающиеся по бледной коже, оставленные на дешевом дереве он думал о том, что ему, наверное, плевать на это. Столько лет боролся за чистоту крови, а в итоге проиграл с позором. Может, это не Грейнджер грязнокровка, а он. Такой грязный, аморальный урод, готовый уничтожить любого, кто не попадает в его систему, выстроенную в его голове отцом. Жалкие попытки оправдать то, что ты не хуже девчонки, залетевшей в ваш мир по чистой случайности, соревнование кто круче, умнее, сильнее. Он проиграл по всем статьям, так может просто отпустить и вычеркнуть, наконец, девчонку из головы и зажить нормально, без голоса отца в голове, твердившего про чистоту крови и долг семьи? Кому это теперь нужно? Когда он гниет в сырых стенах тюрьмы, а мать медленно умирает в стенах родного дома, душащего её с каждой минутой, что она находится там. Отхлебнув ещё немного элитного алкоголя, парень решил ещё раз посмотреть на свое наваждение. Только теперь он позволил себе рассмотреть Гермиону. Бледное лицо, которое всегда было сосредоточено, сейчас было расслабленным. Глубокая складка, пролегающая над переносицей разгладилась, длинные ресницы покачивались от ровного дыхания, а каштановые кудряшки подпрыгивали от сквозняков, гулявших здесь. Зрелище было прекрасным, он с трудом осознавал, что впервые видит девушку такой. Она была абсолютно беззащитной перед ним, протяни волшебную палочку и произнеси заклинание, и сможешь проникнуть в сознание и узнать всё её тайны. Соблазн применить легилименцию давно дразнил его, шептал, что так будет легче и быстрее, что это необходимо. Но удобного случая всё не было. А сейчас самое время чтобы понять, что с ней происходит и почему она такая разбитая в последнее время, узнать способ подобраться к ней ближе, втереться в доверие и завоевать её сердце окончательно и бесповоротно, чтобы потом растоптать, втоптать в грязь, которой она вся покрыта. Невесомо проведя по спине кончиками пальцев, брезгливо поморщившись от мантии Нотта на ее плечах, ему ужасно хотелось скинуть её и надеть свою, но страх, что она проснется, останавливал его. Мягко зарывшись в её локоны, что он так давно хотел ощутить сквозь пальцы и, вдохнув её свежий аромат, он еле сдерживал себя, чтобы не наброситься на спящую девушку. Ещё свежие воспоминания из сна порождали странные фантазии с её участием, и ему до безумия хотелось узнать такая ли она на самом деле, но ему стоило поторопиться, судя по всему, она давно спала и с каждой минутой ее сон может прерваться и больше шанса у него не будет. Наведя палочку на девушку и произнеся заклинание, Малфой проник в её затуманенное сознание, что сейчас было открытой книгой перед ним. Человек во сне всегда легче поддается легилименции, поэтому такой подарок судьбы он не мог упустить. Пролистывая, словно страницы книги, не интересующие его факты жизни девушки и, останавливаясь на чем-то интересном, парень пытался понять, что искать. Вот она спорит с друзьями из-за их решения отправить ее в Шармбатон, а вот она весело смеётся с подругами в новой школе, а парни пытаются с ней пофлиртовать, на что девушка с очаровательной улыбкой отвечает. Малфою это не понравилось, он не знал, что она умеет быть такой, что она самая настоящая девушка с земными мечтами и потребностями, что она не робот и умеет наслаждаться земными радостями. Наблюдая за ней и Крамом, он скорее видел привязанность и детскую влюбленность, несформировавшегося подростка, впервые видевшего парня. Но здесь он видел настоящую девушку, которая распускается, как цветок. Перед ним проносились года проведенные в самой искусной школе магии, и то, как она с каждым днём становилась всё прекраснее, как редкий цветок, распускающийся в благоприятном климате. Картинки сменяли друг друга, и он уже дошел до войны, где лёгкая беззаботность и весёлый смех сменялись на осторожность и страх. Он видел её глазами смерть Дамблдора, что острым лезвием прошлась по нему, кромсая без анестезии. Как не хотелось бы, он не мог пролистать эти воспоминания, как ненужный мусор. Ему доставляло изощренное удовольствие смотреть на свою ошибку чужими глазами, видеть разочарование, боль, безысходность и ощущение конца, наступившего так внезапно, что хочется плакать и кричать, бить руками и причинять себе боль лишь бы забыться, поверить, что это только сон и, открыв глаза ты снова очнешься в мире, где всё ещё есть надежда. Калейдоскопом чувств проносились воспоминания, она слишком эмоциональна, что оказалось для него открытием. Последнее, что он успел увидеть это та самая ночь, когда Рон напал на неё. Малфой не успел увидеть все, что тогда произошло, только отрывки фраз и ощущения, что девушка тогда чувствовала, но даже этого хватило понять, что произошло что-то ужасное, что-то из-за чего он замечал ту осторожность, с которой она относилась к парням, их размолвку с Уизли и ее страх, когда он был слишком близко к ней. После этого его выкинуло из головы девушки, подсказывая, что та проснулась и намерено выгнала незваного гостя. Вернувшись в реальность первое, что увидел Драко горящие глаза. Несмотря на смертельную усталость и внезапное и очень неприятное пробуждение, глаза Гермионы ярко пылали в ночном сумраке. В кабинете было довольно темно, но карие омуты горели настолько ярко, что не было необходимости в освещение, Малфой всё прекрасно видел. Покрасневшие лицо от смущения, унижения и ярости, кулаки, готовые накинуться на него и дыхание. Она очень часто дышала, словно ей только что приснился кошмар. Хотя, наверное, это можно и так назвать, для Грейнджер явно было кошмаром то, что её главный враг заберётся ей в голову и увидит столько личного. Он украл у неё нечто более важное, чем воспоминания, он украл зарождавшейся доверие, которое маленькими крупицам прорастало в ней. Сейчас же он жестоким образом вскопал посевы, тем самым разрушив их окончательно, теперь же чтобы снова их взрастить, придётся посадить больше ростков и ухаживать более тщательно и аккуратно. — Как ты посмел сделать это? — хриплым дрожащим голосом спросила девушка. Она ещё не до конца понимала, что произошло, но предчувствие чего-то ужасного и непоправимого нависало над ней, как туча перед дождем и не давала справиться. Она хотела верить в то, что всё, что ей только что снилось, было плодом её воображения, и это не Малфой заглядывал в её беззащитное сознание и, как преступник, воровал частички души, одну за другой. Нет. Она просто слишком устала и стала параноиком. Он сейчас ответит очередной грубостью, и она успокоится. Но Малфой молчал, как пристыженный ребенок, которого поймали с поличным и отчитывали. Он не мог набраться смелости посмотреть ей в глаза. Стыд, что он испытывал, от кончиков пальцев до ушей, окутывал и грозился окрасить белоснежную кожу в алый оттенок. Он понимал, что поступил ужасно, слишком бесчестно даже для него, но соблазн был слишком сильным и он не смог ему противиться. То, что он узнал, было бесценно, но ему было мало, хотелось ещё и ещё открывать её. Ощущать её, и знать, что она чувствует. Она была как наркотик, и сейчас ему нужна новая доза, иначе он сорвётся, а этого допустить нельзя. Игра становилась опаснее, он не мог предвидеть, что девушка окажется куда интереснее, чем он ожидал и его затянет в этот омут. Ему нужно было срочно спасаться и бежать, но ноги приросли к полу, а язык присох к небу, не давая оправдаться. Он не мог сейчас её обманывать, а любые слова, сорвавшиеся с губ, будут катализатором для взрыва, и тогда он точно не сможет воскресить те руины, что останутся после него. Гермиона же закипала с каждой секундой, что он молчал, и готова была сорваться с места и начать колотить по нему, разрешая отборной брани слетать с губ и не задумываться о последствиях, забыть о тех уроках выдержки, что ей давала Флёр. Отпустить, наконец, образ пай-девочки и показать то, что давно копится в душе, показать истинный ворох чувствах, всю её злость и обиду, разочарование и боль, весь её протест новой жизни. Она так хотела это сделать, что пальцы уже сжались в кулаки, а ноги готовы были сорваться с места. Ещё секунда и она подбегает к нему и замахивается слабой рукой, которая дотягивается только до груди и начинает колотить. Бить, царапать и щипать. Истерика, что была несколько дней назад, начала снова набирать силу. Только теперь перед ней не милый Виктор, готовый утешить, выслушать и помочь, а бесчестный Малфой, способный раздавить, как букашку за неверный шаг. Но, наверное, это её проклятье показывать Малфою все свои слабости и быть настоящей. Она просто не могла скрывать эмоции перед ним, он как антидот, срывающий маски. Она всё кричала ругательства, совершенно не задумываясь над тем, что говорила, первые слезы блестели в глазах, что до сих пор пылали в темноте. Драко завороженно смотрел на неё и представлял себе тот день, когда точно так же была в руках Крама. Тео рассказал ему некоторые подробности того утра, которые не удосужилась вспоминать Панси. Он плакала и билась в агонии, сходила с ума и была похожа на умалишенную. И сейчас Драко почему-то подумал о том, как она прекрасна в своем безумии, вероятно, ему пора бронировать место в больнице рядом с ней, раз ему нравится видеть её слезы, её пылающие карие омуты, плавящиеся от влаги. Он наслаждался её яростными прикосновениями, словно это не были удары правосудия, а мягкие поглаживания любимой девушки. Он была так опасно близко, что мог легко прикоснуться, провести по шее пальцами, нащупав венку, пульсирующую, качающую кровь, надави на которою, беснующая девушка обмякнет в его руках и больше не произнесёт ни одного слова. Застынет прекрасным извиняем, побледнев всего на полтона, потеряет милый румянец, а глаза потускнеют, как дешёвые стекляшки на фоне драгоценных камней. Он почти потянулся, чтобы заправить мешающие пряди волос, но вовремя остановился. Малфой внимательно смотрел на то, как её губы произносили проклятья в его сторону, которые он даже не слышал, только звук её голоса. В последнее время он не раздражал, а доставлял удовольствие слуху, разгонял мурашки по телу. Мягкий и мелодичный, не высокий и писклявый, как у Панси и не слишком низкий, как у некоторых его бывших. Он тут же представил, как эти губы будут произносить его имя, мягко с бесконечной нежностью и любовью. Во рту всё пересохло от предвкушения, капельки пота стекали по шее, всё тело было напряжено. Внутренняя борьба была почти проиграна. — Тебе нравится меня мучать, да? Тебе доставляет удовольствие выворачивать меня наизнанку и смотреть, что у меня внутри. Это низко, ты понимаешь? А я, наивная идиотка, думала поверить тебе, поверить в то, что ты действительно хочешь измениться. Но, наверное, такие, как ты рождены, чтобы врать, изворачиваться и не оправдывать доверия. Сделай одну единственную вещь, оставь меня в покое. — на этих словах она резко отстранилась, взяла свои вещи в не слушающиеся руки, от долгого избиения парня, и быстрым шагом направилась вон из этого проклятого места. Она ощущала себя униженной, раздавленной. Какой же наивной она казалась себе, когда думала, что хуже быть не может, а оказывается её личный ад имеет необъятные размеры и может вмещать в себя куда больше испытаний, чем она думала может выдержать. Далеко она уйти не смогла. Парень резко схватил её за руку и одним ловким движением развернул к себе лицом. Она только жалобно пискнула и её губы, сухие и обветренные, накрыли горячие и горькие на вкус. Он яростно впивался в неё, пытаясь насытиться её вкусом, прочувствовать то, что никогда не будет его, то, что граничит с безумством, он уже на грани. Почти кусая мягкую плоть, ему хочется попробовать на вкус её грязную кровь, что так сильно пугала когда-то. Алкоголь, что гулял по венам, почти выветрился, но он был пьянее, чем час назад. Она опьяняла посильнее огневиски, как наркотик, вкалываемый в его чистую кровь, разносивший чистый кайф. Эйфория. Ему нужно больше. Мало, слишком мало её. Руки зарылись в ворохе волос, что он так долго хотел ощутить в своих пальцах. С силой потянув за них, он наклонил голову, чтобы девушка приоткрыла рот. Гермиона же яростно сопротивлялась и пыталась оттолкнуть его пальцами. На тех местах, где она прикасалась, оставались ожоги. Она была обжигающей, готовой вот-вот спалить всё начисто, не оставив и пепла. Его трясло в этот момент, словно попал в зону турбулентности и никакие ремни безопасности не помогут. Он провел рукой по щеке, плавно спускаясь на шею, чувствуя жар её кожи, или это его кожа была температурой с раскалённую лаву. Невесомо задев ключицы девушки, та непроизвольно издала слабый, еле слышный стон, что напрочь сорвало крышу парню. Он въедался в её рот, посасывал и вылизывал, пробовал и запоминал. Гермиона на грани реальности, не соображая, что поддается, начала робко отвечать, обхватив маленькими тонкими пальцами шею, впиваясь в раскаленную плоть острыми когтями, кромсая и причиняя боль. От чего парень почти рычал, испытывая мазохистское удовольствие. От боли, что она намерено, причиняла ему, потянув за белоснежные волосы, почти вырывая с корнем, она мстила за всё то, что он делал, за то, что предал те крохи доверия, что успели взойти в ней. Сейчас она растворялась в нем, не было сравнений с Крамом, не было мыслей про Рона. Пусто. Только наслаждение, которое испытывала каждая клеточка её тела. Этот поцелуй был жарким, горячим и сладким. Горькие нотки терпкого алкоголя смешались с карамелью, разгоняли лихорадочные мысли по черепной коробке и не давали сосредоточиться на чём-то одном. Он хотел её. Она была такой, как в его сне. Он уже представлял, как она будет выгибаться, стонать под ним. Он вдалбливался в её рот, вытрахивая его, это неправильно, грязно, пошло. Он пытался выпить её всю, запомнить на всю жизнь, потому что больше этого не повторится. Эта грязь останется здесь. Они уже задыхались, легкие горели, тела дрожали, но им было плевать. Она вжималась в его грудь, пытаясь слиться с ним, впечататься в его тело, стать одним целым. Ещё глубже, врезаясь языком в его рот, что умеет только осквернять, так получи, что так жадно хотел. Она уже не держится на ногах, только сильные руки парня удерживают её от громкого падения на пол. Воздуха почти нет. Кровь сочится из губ, сливаясь, перемешиваясь, очерняя его такую чистую. Он прижимается к ней бедрами, показывая то, как она влияет на него, чтобы она чувствовала, ощущала все сама. А она чувствовала, и страх, что давно должен был появиться, только сейчас начал мелькать в карих глазах. Она отстранилась, с отчаянием, мольбой в глазах. Они смотрели друг другу в глаза. Осознание не хотело приходить к ним, и они ещё долго, слишком долго, вечность стояли так, смотря друг на друга. Искусанные губы с сочившейся кровью, пухлые от страстного поцелуя, напоминали о том, что они сделали. Говорили, кричали, вопили о страшной ошибке, которую они уже не исправят. Вкусив один раз запретный плод, уже не остановиться. Громкое дыхание рвало тишину, они задыхались, пытались втянуть весь воздух, что был вокруг них, вдыхая крупицы запаха друг друга, насыщаясь им, запоминая, впечатывая в память, понимая, что эта сладкая ошибка была помутнением. Страх совершенной ошибки сковывал что-то в груди. Гермиона боялась пошевелиться, боялась возвращаться в реальность, где это окажется сном. Ей так хотелось продолжения, но реальность тяжелым грузом впечатывала её в пол, вдавливая, как букашку в картину неидеального мира. Жар, горящий в ней до этого момента, быстро украл холодный воздух, и теперь она зябко ежилась от холода. К Малфою же вернулась способность соображать, резко развернулся и быстрым шагом вышел из кабинета, оставляя девушку одну рыдать, сидя на холодном полу. Вкус, что всё ещё ощущался на губах и языке обжигал, отравляя всё его существо, которое орало о том, что он должен ненавидеть её, помнить о том, что он собирается сделать и больше не терять самообладание в её присутствии. Боль. Страх. Осознание. Она жалела о случившемся, это так остро впивалось в неё иголками осуждения, что она просто рухнула на колени и слёзы снова окропили её лицо. Она чувствовала себя грешницей. Горячие слёзы снова брызнули из глаз, а отчаянный крик резал тишину ночи.