Мое наваждение

Тёмный силуэт медленно скользил вперёд, царапая пол каблуками, что еле поднимались, издавая противный скрежет, закладывающий уши. Ей все равно. Плевать. Плевать на всё. Даже на темноту, что так пугала и заставляла леденеть внутренности, содрогаться поджилки. Её личный ад давно наступил и теперь она, вроде, как бесстрашная. Истинная Гриффиндорка, смотрящая страху в глаза. Она всё ещё ощущала горький вкус на языке, а кожа помнила горячие пальцы на коже. Шея до сих пор горела в местах, где он дотрагивался, клеймил собой. Как дикое животное метил, оставляя на ней свой запах, а она жадно впитывала его каждой клеточкой, порой. Как влагу в пустыне, как единственный источник жизни, нечто необходимое. Гермиона ещё долго сидела в одиночестве, оплакивая свою гордость. Выла, как раненый зверь, подрывалась безудержной икотой, вырывающейся, перекрывающей кислород в лёгких, от чего она рисковала захлебнуться собственным ядом. Он растекался по ней, как его запах, до сих пор летавший в кабинете, душащий, впивающийся в кожу, жадно глотаемый ей. Она как хищник в клетке, что привык к свободе и метался по тюрьме, ища выход, но, уже осознавая, что его просто нет, стонал до хрипа, до содранных связок, что готовы лопнуть от напряжения. Жалкая, готовая продать свои жёсткие принципы, свод правил, что сама же когда-то придумала в голове и так отчаянно следовала им всю жизнь, за внимание, чувство необходимости, которое Малфой никогда не сможет подарить. Она не знала иного, только вечно правильная девочка. Без помарок в репутации. А сейчас что? Сидишь на грязном полу и стонешь побитым животным, предавшим себя. Жалкая пародия на Гермиону Грейнджер, что была храброй, что всегда брала ответственность за поступки. А сейчас, где она? Забыла, потеряла, уничтожила. Сейчас она была просто девушкой, что погрязла в проблемах, запуталась в себе и не может выбраться из лабиринта боли, что затянул её, насильно петлял в сознании, удерживая её. Цеплялся, как репей к одежде, волосам, больно жаля нежную кожу, и также мучительно отрывался. В воспоминаниях ещё свежи были ощущения от их поцелуя. Терпкие, как напиток, обжигающий горло, страстные, как итальянская кровь и запретные, как яблоко раздора. Буря эмоций, фейерверк ощущений взрывался в ней, открывал новые грани чувств. Только сейчас она могла сравнить поцелуй с Виктором. Нежность, пронизывающая до кончиков пальцев, рождающая трепет в сердце, и чувство безопасности, защищённость — так она могла назвать поцелуй с болгарином. Она тянулась к нему, как трава к солнцу, надеялась, ждала, представляла их совместную жизнь. Но появление Малфоя рушит всё. Он разрушил идиллию в её голове, подрывал, крушил, ломал, как умеет только он. Палач. Он был её личным палачом, что вёл на эшафот, не давая сделать последний вдох перед смертью. Ворвался в её душу и клещом цеплялся за сердце, раня, обливая кровью и травя. Яд, что он вколол в вену, отравлял её душу, забирая всё светлое в ней. Она предала Виктора. Не телом, нет, они не были парой, чтобы этот поцелуй можно было назвать изменой, хотя измена здесь была, но не ему, а ей. Она изменила себе и теперь пыталась выплакать отраву из организма, наивно полагая, что со слезами выходит и дурман, что впитался в неё. Она предала Крама морально, наслаждаясь теплом Малфоя, желая его, жалея о том, что всё так быстро закончилось. Умоляя каждой частичкой предавшего её тела продолжать, не останавливаться. Пролив пожизненный запас слёз, посадив голос, который теперь мог сравниться с пропитым хрипом последнего алкоголика, она, шатающейся и нетвердой походкой, подошла к столу, где аккуратно лежали собранные наборы для приготовления зелий. На полу, рядом с одним из стульев лежала мантия, которая в темноте была похожа на чёрную тряпку, и она бы её даже не заметила, не споткнувшись о вещицу. Мягкий материал приятно струился сквозь пальцы, указывая на цену мантии. Она была уверена, что эта тряпка стоила, как годовой запас её карманных денег, включая подарки от родителей. Поднеся ближе к лицу ткань, чтобы внимательнее рассмотреть, Гермиона почувствовала слабый аромат парфюма, который казался смутно знакомым. Он не принадлежал Малфою. За этот вечер она навсегда запомнила его горьковатый, с тяжелыми древесными нотками, отдающими терпкой прохладой запах. Здесь же ощущался морской шлейф с примесью цитрусовых, приятно щекочущий нос. Кто-то был здесь до прихода пьяного Малфоя. Взглянув на стол ещё раз, она обратила внимание на то, как были сложены ингредиенты для зелий. Ровные ряды отдавали долей перфекционизма, идеально ровный почерк, которым могли похвастаться только избранные аристократы или слишком усердные студенты, которые в большинстве своём были с Когтеврана, где у неё почти не было знакомых, пестрил на всех бумажках, указывающих название и состав зелья. Чуть в стороне, сиротливо, лежали несколько других наборов, подписанных таким же ровным почерком, но большим нажимом, словно писавший часто задумывался и порой отвлекался от своего занятия, надавливая на перо чуть сильнее положенного, оставляя заломы на бумаге и жирные линии букв. Мыслительный процесс тут же отозвался болью в голове, которая и так грозила разлететься на кусочки. Здесь был кто-то ещё, кто добровольно выполнил за неё работу, накрыл своей мантией и скрылся, чтобы остаться незамеченным ей. Но зачем скрывать свой благородный поступок? Только если этот кто-то, от кого она бы отказалась принимать помощь. Но кто по собственной воле захотел бы ей помочь? Гарри и Джинни не могли, у них тренировка, да и не стали бы они скрываться. Рон тоже отпадает. Может, Виктор? Но он не знал о наказании, да и не пришёл бы. Всю неделю они играли в прятки, и вёл пока он. Дорогая ткань заставляла шестерёнки двигаться в её мозгу и те мысли, которые рождались на основе найденной информации, пугали. Они были абсурдными, нелепыми и невозможными. Злая шутка, приключившаяся сегодня, слишком затянулась. Та буря, что постепенно вышла вместе со слезами и бесчисленными проклятьями в сторону самовлюбленного придурка, считавшего, что имеет право так поступать. И сейчас она смотрела на всё, что видела, отрешенным взглядом, обещая себе, что утром подумает ещё раз над загадкой, и точно не будет придумывать бредовые идеи на счет таинственного незнакомца, решившего стать её ангелом-хранителем и оберегать её сон, который всё равно был нарушен самым ужасным способом в мире. Подобрав свои вещи, перевешав через сумку мантию, так, чтобы она не волочилась по полу, Гермиона потушила свет и удалилась из кабинета. Слабость во всём теле не давала двигаться быстро, а тяжёлая сумка доставляла неудобства. Девушка не обращала внимания на тёмные коридоры, которые ещё неделю назад пугали, освежая в памяти события войны и обнажая детские страхи. Но сейчас, наверное, она может похвастать тем, что страхов у неё не осталось, все, что были — воплотились жестокой усмешкой судьбы. Подавив нервный смешок, девушка спрятала заледеневшие руки в мантии, которая плохо спасала от нервной дрожи, что колотила её. Её лицо горело, а руки были холодными, как лёд. Часть тела пылала, окутанная пожаром стыда, а другая покрывалась корочкой льда, показывая, как девушка черствела с каждым новым шагом. Она добиралась до гостиной старост слишком долго, около четверти часа, что по её меркам тянулось намного дольше. Гермиона пару раз хотела упасть и уснуть прямо на холодном каменном полу, где-нибудь в коридорах школы, чтобы утром на неё случайно наткнулся Филч или студент, вставший раньше всех, тянущийся не то к знаниям, не то к еде, подаваемой на завтрак. В гостиной было тепло, хотя огонь уже не горел. Значит, Тео ушёл спать недавно. Он ждал её? Нелепая мысль, пронзившая опухшую голову, быстро растворилась в потоке других, более нелепых, чем эта. Сил было так мало, что Гермиона пошатнулась, оступившись и задев стул, который парень по забывчивости, а может нарочно, оставил не задвинутым. Громкий скрип дерева об камень раздался по всей комнате, неприятно саданув нежные уши волшебницы и отозвавшись сильной болью в голове. Сумка с мантией уже валялась на полу, потерянная и забытая. Завтра, всё завтра. Сейчас надо только добраться до комнаты и уснуть. Крепко цепляясь за краешек стола, Гермиона пыталась удержать равновесие. Такой слабости она давно не ощущала, как пьяная, всё вокруг кружилось, картинки прыгали, а усталость, скопившаяся за долгое время, накрывала с такой силой, что Гермиона забыла обо всём и просто пыталась доползти до дивана. Плевать на мнение Тео, который обнаружит её здесь, плевать на душ, которым она так хотела смыть этот день, а в особенности Малфоя. Крошечная, почти незаметная мысль, скользнувшая в сознании, почти не дошедшая до девушки окропила её голову. Я не хочу смывать его запах. С этим ощущением на губах она провалилась в беспокойный сон. Тео ждал девушку весь вечер. Ощущение чего-то нехорошего, предчувствие, что Драко может наломать дров, не давало пойти спать. Он видел в Гермионе что-то светлое, и ему хотелось тянуться к этому. Мысль наладить с ней отношения всё чаще появлялась в его голове. Им работать вместе ещё год, и если он будет продолжать свою холодную войну, в которой Гермиона отказывалась участвовать и сводила на нет все его старания, он проиграет. А он не любит проигрывать. Около девяти вечера он услышал приближающиеся шаги к портрету. Парень тут же потушил огонь и ушёл наверх, прячась в спальне. Почему не остался, он ответить не мог. Наверное, рано показывать свою хорошую сторону девушке. Громкий звук, словно что-то упало, заставил его подпрыгнуть и одним глазом выглянуть из комнаты. Это нельзя назвать волнением, скорее любопытством. Удивление, вызванное увиденной картиной, отразилось на резких чертах лица, сделав их ещё угловатей, об них можно было порезаться, подойдя слишком близко. Девушка была слишком слабой и беспомощной, как под одурманивающим заклятием, лишающим ориентации в пространстве, увеличивающим притяжение к земле. Тяжелая сумка, что она всегда с собой таскала с бессчётным количеством книг, валялась на полу вместе с его оставленной мантией. Он всегда поражался тому, как такая умная ведьма забывала применять простые, но упрощающие жизнь заклинания. Она давно могла бы применить чары невесомости, или уменьшения, но в протест магическому миру Гермиона не применяла такую магию. Магловское нутро слишком сильно въелось в неё. А может оно и к лучшему. Подойдя к лежащей на небольшом, но к счастью мягком диване, куда тощая девушка прекрасно помещалась, Нотт проверил её дыхание, убедившись, что она крепко спит. Но слишком яркий румянец, болезненный цвет лица, и капельки пота, стекающие по лбу и шее, говорили о том, что здесь всё серьёзнее, чем просто скопившаяся усталость. Хотя он и решил стать терпимее к ней, но не записывался в няньки. Долг перед старостой он выполнил. Так почему же нельзя просто оставить её здесь, утром проснется и сама сходит в больничное крыло. Лунный свет падал на лицо несчастной, от чего та поморщилась, тяжелое дыхание громко отскакивало от стен, а запутавшиеся волосы намокли от пота. Она вся горела. Едва прикоснувшись к её лбу, поборов брезгливость, он ощутил жар, как от раскалённой печи, сковородки, которая утром жарит им яичницу. Ей срочно нужно было в больничное крыло, или выпить лекарство. Сделать хоть что-нибудь. Паника охватила Нотта, который больше всего на свете боялся болезненных людей, тающих на глазах. — Ты поправишься, всё будет хорошо. Только держись. — мольба в голосе, перекрываемая слезами и дрожью. Желание закричать, и проклинать Бога, в которого он никогда не верил, и сейчас бы не верил, но ненавидеть больше некого. Тупая боль в виске, наивные просьбы и отчаяние, которое он пытался скрыть. Натянуть улыбку, которая дрожала в уголках губ, показывая, насколько это фальшиво. — Тео, я всегда буду с тобой. Я люблю тебя. — слабый голос, который он никогда не забудет, слишком привычный, слишком дорогой и нужный. Как он будет без неё? Она же вся для него. Ляжет вместе с ней в могилу, за что она бы наверняка разозлилась. А он привычно ухмыльнулся. — Я тоже тебя люблю. — шёпотом, еле слышно, одними губами. Но она всё поняла, растянулась в синеватой улыбке, что когда-то была насыщенного вишнёвого цвета. Погладила худыми руками, высохшими всего за несколько месяцев, теперь же похожими на скелет, обтянутой сеточкой голубых вен и сероватой, слишком тонкой для здорового человека кожей. Предательская слеза скатилась с глаза, капая ей на щеку. От чего её лицо тут же превратилось в обеспокоенное, уродуя мягкие линии овала лица. Тео резко встряхнул головой, прогоняя нахлынувшие воспоминания, приносящие только боль. Он давно их запер внутри себя, так зачем вновь провоцировать? У девчонки обычная простуда на фоне переутомления. Покалеченное воображение вновь рисовало изможденную девушку на белоснежных простынях, где единственная яркая деталь, которая ещё осталась у неё, была россыпь волос, давно потерявшая гладкость и шелковистость. Вглядываясь в плавные черты лица девушки, лежавшей перед ним, он находил их сходство. Та же линия носа, мягкие, чуть пухловатые губы, пока ещё горевшие тем цветом, который когда-то напоминал ему кислую ягоду, что он любил и ненавидел. Длинные ресницы, подрагивающие во сне, и болезненный румянец. Единственное различие — веснушки и родинки, которые покрывали всё тело Гермионы. У неё же их почти не было. Бледная, идеально чистая кожа, которую можно было сравнить только с её кристально чистой, безупречной кровью. Ещё раз, тряхнув головой, прогоняя наваждение, парень отстранился от волшебницы и спокойным шагом удалился из комнаты. Умение себя контролировать и держать маску даже тогда, когда никто не видит, оттачивалось годами. Никто бы не догадался, что творилось в голове у парня, даже если бы попытался пробраться под черепную коробку, лопатой вскапывая мозг и шарил спицами, ничего бы так и не выведал. Слишком сильная защита стоит на сознании и слишком болезненные воспоминания там хранится, чтобы бередить ту рану. Он уже пожалел, что ввязался в эту авантюру, подстроенную назойливой девчонкой, что хочет сеять мир во всём мире и жить дружно. Зачем она ему сдалась? И в противовес своим мыслям, он через несколько минут опять нависал над больной девушкой, температура которой позволяла приготовить полноценный завтрак. Лихорадка колотила тело, она тяжело дышала, и бредила. До того, как он уходил, она спокойно лежала. Но теперь она ворочалась, едва слышно что-то бормоча. Теодор без церемоний развернул её лицо к себе и одним резким движением влил непонятную густую жидкость ей в рот, от чего девушка начала захлёбываться и кашлять. Еле как разлепив глаза, она пыталась разглядеть того, кто пытался отравить её, а то, что это отрава, она была уверена, горькая и противная слизь обжигала горло, создавая настоящий пожар в теле. Минуту назад она думала, что горит и ей ужасно жарко. Но сейчас она начала сомневаться, что ей было плохо до этого. Сейчас её тело заживо варилось в котле, стоящем в аду, который подогревался с каждой секундой всё сильнее. Она хотела снять с себя кожу, настолько ей было душно и жарко. Облей её льдом, и она расплавится, не долетев до цели, даже жидкий азот не поможет. Язык заплетался, и она могла только невнятно мычать. Тело не слушалось, извиваясь в конвульсиях. Горло пересохло, и там поселилась пустыня Сахара. Ей и озера не хватит, чтобы напиться после этого. Девушка очень давно не болела, крепкое здоровье, доставшееся от родителей. Ощущая каждой клеточкой боль она понимала, почему её друзья были такими нытиками и плаксами во время простуды. Худшее состояние в жизни, беспомощность и ломота во всём теле, она ощущала эту пытку даже в волосах. Мучения закончились через полчаса и Гермиона спокойно уснула. Температура спала, от чего мышцы перестали ныть, и она смогла спокойно откинуться на подушку. Обжигающая кожа стала остывать. Недостаточно, чтобы считаться нормальной, но и не такая раскалённая, что была минутами ранее. Тео раздумывал о том, чтобы оставить её здесь или отнести в комнату. Гостиная была не предназначена для сна и холод, ощущавшийся после затухания камина, мог спровоцировать очередную вспышку лихорадки, поэтому он был вынужден отнести её в комнату, где она сможет набраться сил и не ухудшить состояние. Гермиона была лёгкой, наверное, даже слишком лёгкой для её роста. Острые кости впивались в него, что было неприятно. Панси имела куда более женственные изгибы, даже несмотря на внешнее преображение Грейнджер, Тео с трудом видел в ней красавицу, которую обсуждали многие знакомые парни. Он никогда не понимал их. Тощая, с небрежными кудрями, огромные глаза перекрывали половину лица и делали его непропорциональным. Только мягкие черты и, быть может, губы казались парню сносными. Остальное отдавало посредственностью. Банальщиной, которой полно в мире. Ревность Панси была необоснованной, такая, как Грейнджер, никогда бы не зацепила его, как девушка. Осторожно опустив Гермиону на простынь, он произнес заклинание, которое мигом переодело девушку, одновременно наложив согревающие чары на комнату, чтобы девушка точно не замерзла. Он в последний раз мазнул по её расслабленному лицу, разглядев приподнятые уголки губ, и вышел из комнаты.

***

Становившимся редким осеннее солнце, настойчиво светило в глаза спящей девушке, запутавшейся в коконе из одеяла. Сама же соня упрямо не раскрывала ореховых глаз, точно так же настойчиво борясь с пробуждением и хватая последние минуты перед тем, как она очнется в своей комнате с ужасной головной болью и ломотой в теле. Выбравшись из тёплой постели, она ощутила тёплый воздух, пропитавший её обитель. Жарко, духота, царившая здесь, была неправильной. Как традиция, привычка, привитая с детства — проветривать помещение перед сном, дала сбой, потому что спёртый воздух указывал на чье-то вмешательство. Она совершенно не помнила, что было вчера, когда вернулась в гостиную. Только ощущение жара, боль и слабость, что до сих пор была, но уже в меньшей степени. Вспомнив про учебу, Гермиона спешно посмотрела на тумбочку, что стояла возле кровати. 10:23 гласил циферблат часов. Проспала. Девушка никогда не опаздывала, не прогуливала занятий без веской причины. Даже болея она тащилась на урок, лишь бы не вызвать неодобрения профессора или насмешки со стороны Слизерина, что принцесса Гриффиндора, великая отличница не явилась на урок. Она уже хотела было кинуться к шкафу, попутно хватая вещи гигиены, и несясь в ванную, пытаться успеть всё. Но щелчок в голове, громким звуком остановил мыслительный процесс. Она вовсе не должна так трястись над учебой. Что она хотела всем этим доказать? Что лучше всех, что даже с таким статусом она может быть блестящей ведьмой? А кому это нужно? Друзья с ней общались не из-за её уникального мозга, впитывающего всё, как губка. Преподаватели, что хвалили девочку каждый раз при молниеносном зазубренном ответе, хотя и тешили самолюбие, и вызывали гордый румянец на щеках, не были достаточной мотивацией к такому усердию. Родители? Мысль о них была болезненной, но в нынешнем состоянии, где она мало что ощущала, было терпимо. Они никогда не просили быть такой идеальной. Мама бы расстроилась, узнав, что дочка так убивается, пытаясь в лепёшку расшибиться, чтобы быть лучшей, пренебрегая здоровьем. Папа бы ничего не говорил, лишь неодобрительно качал головой, показывая тем самым, что ему не нужно ничего доказывать, потому что она его маленький лисенок, которого он любит любой. Она давно им доказала, что лучшая. Всегда была такой. Так кому, что она доказывает? Ответ всплыл не сразу, но осознание было чем-то нереальным. Столько лет борьбы со всем миром, а в итоге боролась с самой собой. Влетев в чужой мир, она боролась со своими страхами в голове, кричавшими о её неполноценности. Она всегда считала себя лишней, рудиментом, что должен был отвалиться за ненадобностью. Грязнокровка звучало, как приговор. Но она не учла того, что она вправе сама решать кто она, и только она может вершить свою судьбу. Вздох облегчения, даривший собой лёгкость, ощущался свалившимся грузом с плеч. Так хорошо, что хочется смеяться, искренне, от всей души, что выворачивалась каждый день. Бабочки, появляющиеся при влюбленности, вдруг расправили свои крылья и порхали в животе. Ей стоило только осознать свою значимость, простую истину, что знают немногие. Лёгкость сменилась на обиду, что никто не поделился правдой, что стоит просто принять себя такой, какая есть и не бежать за призраками. Не стоит играть в догонялки с судьбой или доказывать, что ты лучше. Будь у неё больше сил, она так и рассмеялась бы, но слабость хотя и стала меньше, всё равно давала о себе знать, размягчая мышцы, которые отказывались держать её на ногах. Она, чуть не падая, присела на кровать и упала лицом в подушку. Так хотелось плакать и смеяться, чувствовать. Но вчерашний всплеск эмоций, высосал всю энергию. Внутренний транквилизатор лечил её, забирая лишнее. Приведя мысли в порядок и чётко решив, что занятия для неё сегодня отменяются, она посмотрела на часы ещё раз, чтобы узнать время, когда она добровольно пошла против своих принципов снова. В этот раз хоть будет знать точное время смерти Гермионы Грейнджер из прошлого. На часах было 10:30. Красивая ровная цифра, легко запомнится. 16 сентября 10:30 утра — Гермиона Грейнджер добровольно отказалась идти на занятия, предпочитая отдых. Фыркнув на это, она заметила на той же самой тумбочке бутылёк, подписанный тем же ровным почерком, что она вчера видела. Она не могла утверждать, что это писал один и тот же человек, но вчерашние подозрения и это совпадение наводили на мрачные мысли. Теодор Нотт. Воспоминания о прошлой ночи всё ещё были смутными, но его мягкий голос, шептавший что-то о том, что скоро всё пройдет и ей станет легче, сеял надежду. Хотя бы здесь она не проиграла. Замечательный день. Она окончательно сломала себя, что ощущалось, как что-то хорошим пошатнувшейся психикой, ещё и Тео, кажется, начал оттаивать и уже не так ненавидел. Ну, или она такая жалкая, что даже Слизеринец не мог пройти мимо. Микстура от простуды моей семьи. Выпей всю. И не забудь показаться врачу. Теодор Нотт P.S. Макгонагалл меня убила бы, если бы я не помог. Не обольщайся. Всё, как она и думала. Не потому, что лёд тронулся, и он передумал ненавидеть её, а просто долг перед новым директором и плохая репутация Слизерина. Но ей всё равно было приятно. Он помог ей, и она не могла не признать, что без этой микстуры, она бы точно слегла на неделю. Выпив горькое желеобразное нечто, она опять почувствовала жар, накрывающий её. Но в этот раз всё было терпимее. Может потому, что она лучше себя чувствовала. Задумываться не стала. У неё официальный выходной, когда она позволит себе отдыхать и не думать, что было трудной задачей и едва ли выполнимой, но она постарается. Обведёт сегодняшний день красным цветом и будет каждый год устраивать официальный выходной для себя. Усмехнувшись собственным мыслям, девушка отправилась в кровать. Она собиралась подождать, когда зелье подействует и сходить к мадам Помфри. Гермиона старалась не возвращаться мыслями во вчерашний вечер. Ничего смертельного не произошло. Всего лишь её мир рухнул в очередной раз и парень, измывавшийся над ней полжизни, поцеловал. Страстно, горячо, развратно. Так не целуют возлюбленных. Она была уверена, что это очередной план вывести её из себя. А его слезливые речи пустой трёп. Она почти поверила, почти. Оно и к лучшему, чем раньше упасть, тем будет легче. Слишком много мыслей он занимал в её голове в последнее время. Эти глупые сравнения, переглядывания, тяжелый взгляд, впивающийся в спину, вылизывающий внутренности, ищущий слабые места, которыми она была напичкана с ног до головы, но скрывала, таила, прятала. Это было мимолетное помутнение и только. Она запуталась, а он подобрал её, вот и не сдержалась. Малюсенькая оплошность, но столько проблем. Ей надо всё забыть, вычеркнуть, как ненужный мусор, хлам на складе памяти. Он же не думал, что она будет лелеять мечты о нём, думать, пробовать на вкус его имя, примерять фамилию, и заниматься всем тем, что по-глупости приписывается девочкам? Всего лишь из-за одного поцелуя, фальшивого, ненастоящего. Она прикусила губу, кровь потекла по ней, капая с подбородка. Показывая, что она намеренно бередит вчерашние раны, посыпает заботливо солью, чтобы не смели заживать, всегда напоминали о том, какая она идиотка. Девочки любят плохих мальчиков. Таким сюжетом напичканы сотни фильмов, что она смотрела с мамой, и иногда подругами маглами. Милые отличницы, что не пятнают свою репутацию, связываются с дерзкими, опасными парнями и превращаются в поношенные вещи, которые уже не блистают чистотой, реже надеваются из-за пятен, которые уже не отстирать, поэтому их участь пылиться в шкафе и поедаться молью. Такое искупление взамен на пару тройку моментов, пусть и страстных. Завораживающих, безумных и запоминающихся на всю жизнь, но равносильная ли цена? Готова ли Гермиона платить так дорого за то, чтобы ощутить всё то, что бы он ещё раз вот так нагло, по-свойски поцеловал её. Как хозяин, собственник своей игрушки, которая добровольно сдалась, вручив ошейник самолично. Нет. Она не готова на такие жертвы. Даже в душе она пока не признается, что хочет повторить. Вчерашние немые мольбы забыты. Она не сможет даже в мыслях произнести, что ей до скулежа хочется ещё. Это запрещено. Этот принцип, правило, постулат она не посмеет нарушить. Ни за что и никогда. Их миры не соприкоснуться и ей незачем терзать себя этим больше. Он поступил, как эгоист, которым его воспитал отец. Привил животные инстинкты и лишил человеческого.

***

Ближе к обеду Гермиона привела себя в порядок и готова была идти в больничное крыло. Надев джинсы и мягкий свитер с высоким горлом, перевязав непослушные волосы, на укладку которых не было ни сил, ни желания — отправилась в лазарет. Голова побаливает в районе затылка и слегка кружится, от чего появляются ощущения опьянения, невесомости, словно ей дали лекарство от притяжения и она может парить, легко и свободно. Почти летящая походка, со стороны казавшаяся брачным танцем тюленя, вовсе не смущает девушку. Мыслями она далеко от школы, где-то на побережье Австралии, прогуливается с родителями, которые по обе стороны ласково держат за руки и провожают заходящее солнце, отражающееся в воде малиновым закатом. У неё есть всего девять месяцев, чтобы найти что-то, что сможет позволить её мечтам воплотиться в жизнь. В запретной секции, куда девушка пыталась попасть последние дни, и у неё это вышло, с весьма большими усилиями, она нашла кое-что про один цветок, который является ингредиентом для многих тёмных зелий. Но те крупицы, что были там даны, не могли помочь ей с её проблемой. Только название и свойства, да где растет. Долгие размышления натолкнули её на мысль обратиться к Флёр, которая всегда помогала ей с поиском информации. В Шармбатоне программа была куда глубже, как раз направленная на медицину, но покопавшись в своей памяти, Гермиона не могла точно вспомнить, где читала об этом опасном цветке. Настрочив быстро письмо, которое она тут же отправила, Гермиона начала отсчёт в ожидании ответа. Прошло всего два дня, но для волшебницы все десять. Она медленно шла по пустым коридорам, которые обычно были заполнены кучами шепчущихся студентов, собирающих различные сплетни, разлетавшихся с молниеносной скоростью даже по укромным уголкам старинного замка. Уроки ещё не закончились, поэтому прогуливающиеся ученики были лёгкой добычей для школьного завхоза, любимым занятием которого было донимать и пытать несчастных, что не успели скрыться от его старых, блеклых глаз, казавшимися прозрачными из-за выцветшей сетчатки. Скрипучий голос, который гонял мурашки по телу, шаркающие шаги и ворчливость в каждой фразе, всё это было первыми признаками, от которых следовало бежать сломя голову и не оборачиваться, словно за вами гонится трёхголовый пёс. Выслушивать его нравоучения никому не хотелось, а тем более попадать под наказание, на которые у него была хорошая фантазия. Благо директор школы его держал в узде и не давал творить самосуд. Привычную тишину, которую Гермиона в последнее время очень любила и искала везде, пронзил звук шагов. Ровный, спокойный, без торопливости и спешности. Топ, топ, топ. И ничего больше. Она уже хотела спрятаться, но знакомый аромат парфюма ударил в нос, от чего она расслабилась. Встреча с Виктором не входила в её планы, по крайней мере, сегодня. В последние дни ей было трудно находить темы для разговоров, пытаться выведать рецепт, и быть может ещё хоть что-нибудь, незначительные детали, что он всегда скрывал от неё, как самый великий секрет. Наивно полагая, что оберегает её. Даже если Крам удивился, увидев Гермиону, стоящую перед ним, в простых зауженных джинсах, и свитере, скрывающим горло, а не в школьной форме и за партой, то виду не подал. Ни один мускул не дрогнул на его лице. Они смотрели друг на друга. Медленно, присматриваясь, подбирая слова. Как знакомые, столкнувшиеся на улице и не знающие, что делать: извиниться или просто разойтись и сделать вид, что ничего не случилось. Гермиона поёжилась под его взглядом, что сегодня казался холоднее, чем обычно. Словно он знал её тайну, и теперь ждал раскаяния. Но она понимала, что это глупо. Он не мог узнать, просто не от кого, да даже если и узнает, то это ничего не значит. Она зажмурилась и собралась уже сказать хоть что-нибудь, лишь бы это закончилось. Любимая тишина превратилась в злейшего врага и давила, а неловкость всё нарастала, смешиваясь с раздражением, которое жгло где-то в районе глотки. Или это горло болит? На фоне болезни она начинает сходить с ума. — Тебя не было на занятии. — Гермиона не понимала, спрашивал он или утверждал. Но по взгляду, поняла, что это больше утверждение, чем вопрос. И он хочет узнать причину. А что она скажет? Что вчера поцеловалась с Малфоем и, просидев на холодном полу, простыла? Или то, что она решила вылезти из скорлупы под названием Гермиона Грейнджер и позволить прогуливать учебу, когда нет сил на неё. Ничего из этого она не могла, а может просто не хотела говорить. — Я плохо себя чувствую. Как раз собиралась в лазарет. — хриплым, как после сна голосом, прошептала девушка. Слабость накатила с новой силой, и она рисковала упасть в ноги мужчины. — Я провожу тебя. — подойдя ближе и приобняв за плечи, поставил перед фактом парень. Гермионе хотелось посопротивляться, но тепло его тела согревало, а такой любимый аромат прогонял все плохие мысли, что летали в голове весь день. Вот, что ей необходимо, тепло и безопасность. Не нужен ей Малфой со своей опасностью и непредсказуемостью. Она слишком много пережила, чтобы бросаться в омут с головой и плыть против течения. Она уже взрослая и осознает, что лучше спокойные размеренные отношения, чем всплеск страсти, что потухнет в любую секунду. Они шли молча. Гермионе было достаточно его руки на её плечах, силы, что держала её на ногах, она не была уверена, что причина её слабости в данный момент только простуда. Расстояние до больничного крыла оказалось короче, чем ей хотелось бы, и она почти издала вздох разочарования. Она желала ещё хотя бы минуту побыть в его руках. За эти дни они слишком мало общались, лёд, что твердел с каждым новым разговором, ранил, поэтому такие моменты были очень ценными для девушки, что так жаждала тепла и поддержки. Она отталкивала, но ждала, что хоть кто-нибудь услышит немой крик о помощи. Но все притворялись слепцами, что считали мудростью не трогать её, дать волю самой разобраться. — Напиши мне вечером, как будешь себя чувствовать. — ласково коснувшись щеки, прошептал парень. Тихо, настолько, что она читала по губам, но это и не нужно было. Она кошкой потерлась о руку, но он быстро её отстранил и рассеянно взглянул на неё и после молча удалился, не дожидаясь ответа. Гермиона же была удивлена не меньше его и просто смотрела в одну точку, не понимая, что чувствует. Щемящая нежность наполняла её до краев. Придя в себя, она огляделась на наличие тех, кто мог их заметить. Но никого не увидев, расслабилась и прошла вглубь палаты. Заметив медсестру, она широко улыбнулась и попросила осмотреть её и дать нужные лекарства. Мадам Помфри сразу же начала суетиться и параллельно причитая о том, почему она сразу не пришла к ней, когда почувствовала себя плохо. Девушка только устало посмотрела на неё и присела на стул рядом со столом медсестры, которая умчалась куда-то за лекарствами. Поворот головы и она впивается взглядом в такие ненавистные глаза, что она пыталась прогнать всё утро. Если бы она могла убить взглядом, испепелить на месте, чтобы не осталось ни следа, пустота, словно его и не существовало бы, то она определенно так и поступила бы, и никак иначе. Сегодня он не раскроет ни одной тайны, что скрыты в ней, она не слетит с катушек, как это было в последнее время, превращаясь в ужасную традицию. Она просто притворится никем, той, что всегда была для него. Обычной маглорождённой, посмотрев на которую, хочется скривиться, как от кислого лимона, не более. Она жаждала всё вернуть назад, до поцелуя, до их последнего разговора в этом же самом месте. И чтобы не было места, с чего всё началось — тёмного коридора, где её эмоции перед ним дали трещину и разлетелись на тысячу осколков, показывая то, что не должны. Он читал её, как открытую книгу, что оставлена для него на столе с подогнутой страницей, чтобы искать было легче. Столько лет держалась особняком, а здесь сдалась и так глупо, нелепо. Словно выжидала, искала причину сойти с ума и подарить ему победу. Слишком легкую и неинтересную. Пресную. Чтобы подавился ей и захлебнулся от самодовольства. Захотелось смыть с себя его, содрать с кожей, чтобы никогда не чувствовать. Забыть его запах, прилипшей жвачкой к волосам, не помнить мягкость губ и горький вкус поражения перед ним, перед собой. Кому она сильнее проиграла? Ему или себе? И ответ вертелся на кончике языка, но она не признаётся в этом, ни за что. Даже себе, шёпотом, наедине, там, где никто не услышит и не узнает, она будет молчать, и обманывать себя. Никто не разрывал зрительный контакт, как прикованные друг к другу невидимой цепью, они смотрели в глаза, противостоя. Один растворялся в них, тонул и не хотел спасаться. Ему хотелось ещё раз ощутить сладость её губ, услышать стон, что так интимно прозвучал в прошлый раз, насладиться мелодичностью голоса. Запретный плод всегда сладок и ему хотелось его сорвать. Что недоступно — всегда манит. Поэтому он решил наслаждаться своей игрой, что он затеял. Видел борьбу в её взгляде, несмотря на холод в нём, волшебница не могла с лёгкостью отвести его и закончить их игру. И дело было не в гордости и желании победить. Она просто не хотела этого. Её тоже тянуло к нему, как бы сильно она не сопротивлялась этому. Их противостояние нарушила медсестра, вернувшаяся с лекарствами. Она спешно что-то объясняла девушке, которая в этот момент не воспринимала информацию и просто кивала невпопад. Мысли мельтешили и не давали ухватиться ни за одну, только стреляли в голове, вызывая боль, от чего она морщилась и хотела уйти. Она не проиграла, но и не выиграла. Ничья, что так досадно бьёт по ней. Она хотела доказать, что ей плевать на то, что случилось вчера, она выше этого, выше него. — Это не похоже на лекарства от головной боли. — подал голос парень, когда мадам Помфри снова улетела за микстурами уже для молодого человека, что честно ходил за мазью, которую придётся мазать ещё пару недель. Он пытался рассмотреть баночки, что она держала в руках, но видно было плохо, так как ученица вертела их в руках и он мог разглядеть только надписи «от температуры», «от кашля». Гермиона должна была уйти минуту назад. Просто спрыгнуть со стула и исчезнуть из его поля зрения. Гордо вскинуть подбородок и самой лёгкой походкой скрыться за дверью, что отделяла её от мира, где нет этого душного запаха, который буквально растворял лёгкие, мягкой горечью окутывая их, от чего голова начинала кружиться, а тело оседать. К её счастью она всё ещё сидела, и только это спасало от позора падения к его ногам. Она приложила все силы, чтобы не опустить взгляд ниже глаз, не смотреть на губы, напоминающие о страсти, бушевавшей вчера, не облизывать взглядом тело, обтянутое идеально белой рубашкой, что он так любил. За две недели его худоба после событий, произошедших летом, становилась менее заметной. Она была уверена, что через месяц, на её месте вырастут мышцы от Квиддича и спокойной жизни. Девушка молчала на его непроизнесенный, но летавший в воздухе вопрос. Ей нечего было ответить, потому что он бы догадался, почему она заболела, а может уже знает. Наверняка её вой слышали все Слизеринцы. Вчера она об этом не думала, но сейчас… Краска мигом начала приливать к лицу, от смущения, что медленно подступало от осознания, что её могли услышать. — Это не твое дело. — слишком резко, до хруста, взметнула вверх голову и четко проговорила она, отделяя каждое слово, чтобы быстрее дошло. На что парень только хмыкнул и язвительно улыбнулся, отворачиваясь от неё, показывая, что разговор окончен. Хотя последнее слово было за ней, она не чувствовала, что победила. Вернула всё на круги своя и теперь можно не переживать за своё сердце, что едва заметно ускорило бег, увидев парня. Оно слишком глупое и не ведает, что творит. Прислушиваться к этому органу — идиотская затея. Поэтому она просто встала со стула и направилась назад в комнату, где хотела найти Нотта и поговорить. Если он вообще станет с ней разговаривать. Но сегодня удача была не на её стороне. Парень всё ещё прятался от неё. Поэтому день она провела в постели. Делать ничего не хотелось, она только спала и вспоминала счастливые моменты из прошлого, где всё было легче, проще и беззаботнее. Проигнорировав ужин, Гермиона легла спать пораньше, чтобы набраться сил и завтра продолжить искать ответы.