Мое наваждение

Время тянулось, как жидкая карамель, растекалось по пальцам и марало всё вокруг, оставляя липкие следы. До дня рождения Гермионы оставалось три дня. Она мысленно отодвигала этот момент, будто это не торжество в честь неё, а сложный экзамен, к которому она совершенно не готовилась. Нервозность и отчаяние захватили её. Её бросало то в жар, то в холод. Она была готова сорваться и бежать, бежать и бежать, куда угодно, но не оставаться здесь. Запутанные отношения болезненно напоминали о себе где-то на периферии сознания, раздражительным маячком светили в глаза, напоминая, вырезая шрам под сердцем, заливая серной кислотой, чтобы не зажил, болел и напоминал обо всех ошибках, совершённых ей в последнее время. Друзья суетились вокруг девушки, что-то спрашивали, на что она вяло и с долей рассеянности кивала головой или односложно отвечала. Гарри всё чаще пытался поговорить с ней, спрашивал о её самочувствии, не говорил на больную тему, но одного взгляда хватало, чтобы понять — он волнуется. Его тоже волнует это, он, наверное, лучше всех понимает, что такое жить без родителей, быть одному в этом мире и жить с дырой в груди. Особенно понимая, что виноват в этом ты сам. Но Гермионе хотелось удавку перевязать на горле, ощущая кожей его сочувствующий взгляд, он словно наждачкой проходил по шрамам, заботливо стирая их до крови, бередя и не давая покрыться корочкой, что порой начинала проступать, ещё незаметно, но уже едва ли ощутимо. Она пыталась играть в героиню, золотую девочку, которой всё нипочем. Той, кто храбро решал любые проблемы, той, чьё сердце не было предателем и не пускало в голову преступные мысли о светловолосом недоразумении, что посеяло хаос в и так безумной жизни девушки. Она не могла определиться с её отношениями с Виктором, а теперь ещё и Малфой превращает в кисель остатки здравого смысла, оставшиеся на дне её тела. — Гермиона, тебя вчера не было на занятиях, что-то случилось? — с волнением спросил лучший друг девушки, наливая очередную порцию кофе, который скоро станет его кровью, потому что их команда по Квиддичу собиралась взять кубок в этом году и они тренировались почти каждый день, уставая до полусмерти. — Всё в порядке, плохо себя чувствовала. — отчуждённо ответила девушка, вяло елозя вилкой по тарелке с омлетом, надеясь, что чувство голода от этого усилится. Она даже не соврала ему, скорее не стала посвящать в тонкие грани её мыслей, что роем пчёл мельтешат в черепной коробке. — Ты что-то недоговариваешь. Я же вижу, что тебя что-то волнует, и это связано не только с твоими родителями. Ты же знаешь, что я всегда тебя выслушаю и помогу. Мы всегда были вместе, а сейчас с нами происходит что-то странное. Ссора с Роном, теперь ты. Нашего трио больше нет. Мы погрязли в своих проблемах, нас даже ничто больше не соединяет, только прошлое. Мы будто чужими стали. — грустно усмехнулся парень, нервно теребя в руках стакан с ароматным напитком, который от этого только проливался, оставляя коричневые пятна на чистом столе. Гермиона наблюдала за этим зрелищем и не находила того раздражения, что всегда появлялась, когда кто-то был неаккуратным. Но сейчас девушка только наблюдала за этим, находясь где-то далеко от друга, который пытался достучаться до неё. Мольба отражалась в хризолитовых глазах друга. Он пытался донести свои чувства, своё понимание, что всегда было развито в нём. Где-то на периферии Гермиона прекрасно слышала, что говорил Гарри и понимала, что он прав. Но чтобы признаться в этом, необходимы силы и храбрость, которые затерялись в пучине проблем, нахлынувших с такой силой, что с лёгкостью сбивают её с ног и путают ориентиры. — Я всё понимаю, Гарри… правда. Но я так запуталась, что понадобится вечность, чтобы разобраться во всём. Я пытаюсь вернуться к спокойной жизни, которой у меня никогда не было. И у меня это чертовски плохо получается. Поэтому, пожалуйста, не дави на меня. Я всё расскажу, но только, когда во всём сама разберусь. Хорошо? — просьба в глазах и искренняя улыбка, что всегда вселяла надежду, сейчас выглядела слишком вымученной. Закончив с едой, к которой Гермиона почти не прикоснулась, ребята направились на занятия. Сегодня по расписанию была астрономия, история магии и заклинания. — Чёрт, совсем вылетело из головы. Как прошла твоя отработка? — они поднимались по винтовой лестнице, ведущей на астрономическую башню. Наверное, плохо мечтать о том, чтобы друг споткнулся и забыл про вопрос. Она не хотела ему врать, но и рассказывать, что произошло там, было безумством. Невозможно. Она должна похоронить те воспоминания, что маленькими иголочками осуждения покалывают кожу, а губы вспоминают горечь, что навсегда теперь будет ассоциироваться с ним. Древесина, сырость и терпкий алкоголь. Ужасный набор. Она никогда не любила такие запахи. Её привлекала свежесть и сладость. Гермиона слишком долго обдумывала вопрос, из-за чего Гарри остановился и хотел повернуться к ней, но из-за водоворота мыслей, путаницы, как ответить, девушка врезалась в него и уронила всё, что несла в руках в тот момент. — Гермиона, я не хочу показаться назойливым, но это ненормально. Ты другая. Скажи, что происходит! Хоть что-нибудь, что сейчас в твоей голове. Эта скрытность и рассеянность не твои. — настойчиво с долей раздражения, что никогда не были направлены в её адрес заставили девушку поднять глаза на друга. Она понимала, что для Гарри это тоже испытание. Все они устали и хотят обычной жизни. И он бы мог ей насладиться, если бы не она. Если бы не подруга, что в один момент превратилась в ходячую катастрофу, портящую жизнь всем вокруг. — Гарри, мы же только что это обсуждали. Я тоже хотела бы знать, что в моей голове… — Я слышал тебя за завтраком. Но я чувствую, что что-то происходит. Я могу помочь. Это из-за Рона? А может Крам тебе что-то сделал? — в его глазах плясали чертята, когда он заговорил про Виктора. Девушка вспомнила их разговор, и как Гарри отреагировал на её слова о том, что попросила помощь у него. — Чем он тебе не нравится, Гарри? — выдернула самое важное из его слов и, проигнорировав его вопрос, чем, несомненно, разозлила друга ещё больше. Но это давно вертелось на языке, она давно хотела поговорить. Всё началось, когда она вернулась в Хогвартс ещё на шестом курсе, в конце. Гарри стал резко о нем отзываться, и не одобрял компанию мужчины. Гермиона думала, что это связано с их расставанием, но сама девушка никогда не настраивала друзей против него. Тут было что-то другое, и она хотела это выяснить. — Не знаю, мне кажется, что он ничем не лучше Малфоя. Вот и всё. — стушевался парень. Поттер сразу отвёл взгляд, стараясь не смотреть на подругу. Быстро поднял выроненные книги, и попытался обогнать её, но Гермиона встала так, что это было невозможно сделать. К счастью Поттера Джинни возникла из ниоткуда, и сразу начала задавать море вопросов о празднике, и Гермионе ничего не оставалось сделать, как отпустить Гарри, но весь её вид показывал, что их ждёт долгий разговор и ему придётся признаться ей во всём. — Ты уже подумала над нарядом? — быстро сменила тему подруга. Джинни хотя и выглядела, как пацанка, но любила поговорить на девчачьи темы, на которые в её семье было не с кем обсуждать, и поэтому она порой досаждала этим Гермионе. Сама же именинница не знала, что ей ответить, потому что помнила про праздник только благодаря ей и Гарри, которые часто напоминали о нём. Прошла вечность с тех пор, когда Гермоину волновали такие простые, но нужные сердцу вещи, как платье на день рождения. Она жила на автомате. Расписание, что когда-то составила в погоне за крестражами, войной и битвами. Но оно устарело, а обновить всё времени нет. Она до сих пор между войной и нормальной жизнью, как между небом и землей. Каждый день она открывает что-то новое для себя, как ребёнок, что недавно родился и весь мир загадка, и он разгадывает её по крупицам. Но она то не ребёнок. Неполноценная. Все вокруг потихоньку приходят в себя, и только Гермиона роет яму поглубже. Пора начать действовать. Сегодня же она пойдёт к Виктору и поговорит. У неё слишком много вопросов накопилось к нему, что давно нужно было задать. Тайны одна за другой обрастали вокруг всех её знакомых. Она, наконец, дошла до класса астрономии, где парты были расставлены по кругу. В центре помещения, над головами учеников, как в Большом Зале, была наколдована галактика. Все планеты, что были изучены по сей день, располагались над их головами. Космос, мириады звёзд, млечные пути и завораживающие планеты, горячее солнце, луна и небольшие метеориты. Как в планетарии у маглов, но лучше, красочнее и зрелищнее. Волшебница любила этот предмет. Изучать что-то столь далёкое, загадочное и нереальное. Даже магия не могла сравниться с космосом, тайнами, что не разгадать за миллиарды лет. Каждый раз, заходя сюда, она задерживала дыхание, и секунду смотрела на потолок. Девушка давно искала заклинание, что могло бы сотворить подобное. Но пока что ничего не смогла найти. Засмотревшись на потолок, она не заметила, как отодвинулся стул, и налетела на него. — Грейнджер, научись пользоваться глазами, — рявкнул Нотт, в уже привычном для неё раздраженном тоне. — А тебе не помешало бы обзавестись умиротворяющим бальзамом. — спокойно ответила девушка. Её не сильно задела реплика парня, учитывая, как он ей помог. Но смолчать не получалось. Она привыкла, как ёжик вытаскивать иглы и колоть потенциальную угрозу. Парень не стал продолжать спор, а только презрительно посмотрел в её сторону, и быстро отвернулся, продолжая что-то обсуждать с Малфоем. Малфой Он не смотрел в её сторону, даже не повернул головы, когда его друг начал возмущаться. Будто она не достойна его общества, ни единого лишнего движения. Ей бы выдохнуть, натянуть улыбку до ушей и прыгать от счастья, что он наигрался, включил холодного принца и снова делает вид, что она пустое место. Но кошка, что привыкла к вниманию, скребёт острыми коготками и требует хоть что-нибудь, малюсенький намёк, что ему не всё равно. Гермиона старалась занять место подальше от их парты, но к её сожалению, свободна была только через одну. И поэтому с тяжелым вздохом, она скинула сумку и начала готовиться к занятию. Лекция началась и ученица записывала всё, что говорила Синистра. Она была строгим преподавателем. Сосредоточившись на конспекте, волшебница загоняла мысли в угол, чтобы не мешали хотя бы ближайший час. Всего раз она посмотрела на него, мимолётно, почти невесомо. Она даже не успела его рассмотреть, прочитать. Она не знала, что хотела увидеть в нём, почему он до сих не выпал из её потока мыслей. Он поцеловал тебя. Добровольно. Било по голове, кувалдой. Осознание того, что он сделал это добровольно, до сих пор не укладывалось в голове и подозрительность, что жила в ней маленьким мышонком, гоняла мысли из угла в угол, заставляя серое вещество думать. Это точно был розыгрыш. Наверняка проиграл желание. У слизерина это частая практика. Какие только действия он не выполнял. Но почему он на это согласился? Поцеловать грязнокровку для него приравнивалось к поцелую дементора, он, наверное, лучше бы сделал предложение Филчу, чем согласился на такое. Поток мыслей захватил её, и Гермиона перестала слушать профессора, что увлечённо рассказывала про созвездия, что видно осенью на небе.

***

Резкий, но глухой звук столкновения кожи и дерева. Женский писк и ругань друга. Он узнал её голос. Размеренный, пронизывающий до костей, словно Снейп снова с ними и диктует рецепт зелья, своим холодным, мертвецким голосом. Когда она научилась такому же? Он не помнил, чтобы бывший зельевар и по совместительству его крестный, давал приватные уроки по взращиванию своих копий с такой же манерой говорить, что все внутренности леденеют в ту же секунду. Парень чуть не упал головой на парту, от отвращения к собственным мыслям, что воронкой затягивали его. Всё это мигом отразилось на его лице, от чего друг только пожал плечами и фыркнул. Грейнджер его снова раздражала. Он всё утро пытался выяснить, что произошло в тот вечер. Он мельком взглянул на неё, стараясь сделать вид, что ищет что-то важное на стенах кабинета, что был обвешан картами созвездий, множеством таблиц, с координатами расположения тех или иных небесных тел и прочей космической чепухой. Он не любил астрономию. Его не тянуло в космос, к неизвестному. Его отец увлекался данной наукой, его манило всё загадочное, неизведанное, и безграничное, как власть, что он жаждал получить. А Драко только натягивал фальшивую улыбку, что прилипала к его губам, как суперклей, и не отлипала до отъезда из дома. Он притворялся перед всеми. Никто по-настоящему не знал его вкусов, любимых предметов, что он любит из еды, любимой книги и цвет. Он часто подстраивался под других людей. Ему казалось, если будет врать всем, даже в таких мелочах, как любимый напиток: чай или кофе, он сможет манипулировать людьми, притворяться и юлить. Не показывать себя настоящего. А если никто не видит его настоящего, никто не знает его и значит, его поступки совершает не он, а та тень, что живет в глазах людей. Эта мысль нравилась ему, утешала в одиночестве и страдании, но никогда не дарила того удовлетворения, что он жаждал. Ему хотелось, чтобы кто-нибудь разгадал его. Не спросил напрямую, потому что он непременно соврёт, а сам изучил, вырвал, как часть него. С куском мяса, ещё тёплым и кровавым, и кинул в лицо, как добычу, трофей, что оказался мусором. Он взглянул на Грейнджер. Сегодня она выглядела лучше, чем пару дней назад. Кожа уже не отливает мертвечиной серостью, а в глазах больше жизни и... Уверенности? Драко пытался не думать о том поцелуе. Только один раз, в тот же день перед сном он позволил себе насладиться воспоминаниями, что мёдом поливали сердце и душу, приторные, как патока, которую девушка обожала, тягучие. Он смаковал это чувство, перекатывал через пальцы, словно осязаемое, словно мягкие кудри упадут на щеку, и будут ласково щекотать, горячие пальцы будут обжигать кожу и клеймить собой, заражать грязью, что ему так нравилась, он хотел замараться ей. Ощутить её ещё раз, почувствовать. Если Гермиона считала, что он отравил её, то она ошибалась, потому что это она пустила яд в его сердце, которое медленно сходит с ума, то замедляя ритм, то ускоряя. Он снова пришёл в библиотеку. Глаза по привычке ищут медные пряди, ворохом, спадающим по плечам. Горы книг, что ровными рядами окружают хрупкий силуэт девушки, быстрыми и немного резковатыми движениями пишет что-то, понятное только ей. Приподнимает голову и, хмурясь, закусывает кончик пера, жуя его, портя острый и ровный конец. И через мгновение продолжить писать, словно ничего не было. Словно это не она соблазняла его только что ровным рядом зубов, которые перестали походить на бобровые. Чего он ждёт? Но тело напряжено. Готово к прыжку, как пантера, охотящаяся на лань, что не подозревает об охоте на неё и проживает мирные минуты, что скоро закончатся навсегда. Он почти готов прыгнуть, наброситься на неё. Перегрызть лебединую шею, скрытую воротником и гнездом медных перьев, окружающих её ореолом. Руки зудят, ему необходимо что-то сделать. Он слышит скрип зубов, что стиснуты до хруста. А она всё также наивно читает книги, трогая их грязными пальцами, марая собой, оскверняя. Ему хочется схватить её за руку, сломать её, чтобы никогда не прикоснулась ни к одной книге. Не приходила сюда больше и не отравляла собой его жизнь. Он болен. Каждый день он приходит сюда, как собака на запах хозяина. Хотел ли он рассмотреть её костлявое тело, что скрыто под этими мешками, называемыми школьной формой, что висят на ней, словно она взяла одежду у Уизли. Стала такой же побирушкой. Металлический вкус во рту. Он прикусил язык. Кровь металлом заполняла рот. Мгновенно протрезвев, он тряхнул головой. Это наваждение. Она жалкая грязнокровка, недостойная, обычная, пресная. В ней нет ничего, что зацепило бы глаз, заставляло приходить сюда вновь и вновь, наблюдать, выжидать и ловить мгновения одиночества с ней. В помещении они были одни. Все студенты выбрались на улицу, только появились проблески солнца и хорошей погоды. Только Грейнджер сидит в душном помещении, застёгнутая на все пуговицы, имитируя правильность. Идеальную картинку, что невозможна в её исполнение. Она вся неправильная. И он должен доказать ей это. Он ждет её ошибки, чтобы раздавить. Показать её ущербность, доказать всем, что она, Гермиона Грейнджер, блестящая ученица Хогвартса — фальшивка. Надо только дождаться и она обязательно оступится. Но минуты шли, а девушка так и сидела к нему спиной. Перо противно скрипело, он мог поклясться, что её губы шевелятся, проговаривавшие то, что она пишет. Он мог это даже видеть, как пухлые губы открываются в такт руке и соединяются в слова. Он хотел подойти и увидеть это сам. Но здравый смысл подсказывал, что не стоит этого делать. Но когда подростки слушаются здравый смысл? Он уже встал с насиженного места и готов был подойти к ней. — Гермиона, ты уже здесь, — Крам мило улыбнулся и протянул яблоко, в цвет которого окрасились щёки, и Малфой мог поклясться, что и кончики бронзовых волос начали отдавать медью. — Я подумал, что ты голодная. — так по-детски улыбнулся парень, что Малфоя чуть не вывернуло. Слишком приторно, как карамель, которую он не любил из-за сладости на языке. Он был даже благодарен Краму, что так вовремя остановил его, сам того не ведая. Слишком глупым и импульсивным он становится, наблюдая за ней. Смысла в этой слежке давно не было, но ноги сами несли в обитель знаний, где Гермиона чувствовала себя, как дома.

***

Он снова пришёл в библиотеку. Всё чаще стало всплывать её имя. Она не приехала с ними в Хогвартс. Всё так, как он понял в конце прошлого года. Грейнджер здесь может не появиться. Что-то противно скребло в районе груди. Он будто потерял что-то привычное, что-то, чем пользовался каждый день, не сильно важное и нужное, но такое привычное и родное, что сейчас вся жизнь казалась пустой. В памяти ещё свежи воспоминания прошлого курса, как он притворялся преступником и влезал в её жизнь, воровал что-то личное, наслаждался аморальностью своих поступков. Ему нравилось брать и не отдавать взамен. Чувство превосходства заполняло его до краёв. И сейчас ему необходимо это, ощутить превосходство над ней, украсть её спокойствие. Но пустое место за её любимым столом возле окна говорило о том, что он потерял что-то важное. Малфой пытался отыскать хоть что-то, что говорило бы о том, что девушка училась здесь. Столько лет она провела в этой библиотеке, каждый день, как привязанная, приходила сюда. Она жила здесь. Поставь сюда кто-нибудь кровать — не уходила бы, наверное. А сейчас здесь было пусто. Обитель знаний переполнена студентами, но для Малфоя здесь было пусто. Он искал карие глаза, что всегда раздражали, казались ржавыми, блеклыми кристалликами, фианитами, что никогда не станут бриллиантами. Но сейчас ему жизненно необходимо найти их, один единственный раз взглянуть и забыть навсегда. Больше нет профессорского тона, что бесил половину школы, нет вздёрнутой руки и ответов, произнесённых шепотом, потому что невозможно сдержаться. Пятен кофе на столе, где она ела. Только иногда он мог заметить её фамилию на вклеенных формулярах книг, что когда-то она брала. Не отдавая себе отчёта, он проводил по ним пальцем, обводя буквы и пробуя на вкус. Но ничего, кроме горечи не ощущал и как умалишенный выбегал, снося студентов, и пытаясь забыть вкус имени грязнокровки, вертевшийся на языке и пропитавший его, въевшийся, как жирное пятно на одежде.

***

Она вернулась в школу. Уже конец года и скоро он совершит своё предназначение, своё проклятье. Она изменилась. Он не мог разглядеть в ней той нескладной девчонки, пол которой можно было различить только по длине волос. Голос стал ровнее, больше нет несдержанных ноток, что часто проскальзывали от нетерпения что-то ответить, она стала сдержаннее. Как только девушка вернулась, он тут же пошёл в библиотеку и скрылся за стеллажами, искал её. Как бы сильно она не изменилась, это в ней не умрет. Тяга к знаниям, любовь к книгам и желание познать как можно больше. Он ждал её.

***

Он вынырнул из воспоминаний, услышав настойчивый голос преподавателя. — Домашним заданием будет небольшой проект. Вы должны описать созвездия из этого списка и планеты, что видны в это время года. Задание выполняется в парах. — произнесла Аврора Синистра. Драко услышал недовольные возгласы сокурсников, что увидели огромный список. Работы было очень много даже для двоих. И даже несмотря на то, что времени даётся немало, придётся потрудиться. Малфой почувствовал, как его затылок прожигают, вычерчивая ровную, по-перфекционически идеальную дыру. С нажимом, любовно поливая злобой и ненавистью, которых в девушке наверняка накопилось немало за все года обоюдной войны. Он незаметно уронил перо, которое улетело почти к её ногам. Драко всё отдал бы, чтобы увидеть её выражение лица. В его воображение она была нахмуренным совёнком, что был недоволен погодой или лакомством. Складка между бровями, нахмуренный курносый нос усыпанный веснушками, карие глаза, метавшие молнии и слишком горячие, поджатые пухлые губы. Идеально. Такой он видел её, когда злил, дразнил и поддевал. Ненависть, что красным пламенем окутывала её с головы до ног, захватывала. Три года он жил без этого… И соскучился. Ему не хватало этой дерзкой девчонки, что может, не страшась фамилии Малфой, ответить всё, что думает и не стыдиться при этом своего статуса. Ленивой походкой он плавно ступал по полу, бесшумно, словно кошка перебирала мягкими лапками. Он не смотрел на девушку, делая вид, что её здесь нет. Но ощущал её тягучий, тяжелый взгляд, пробирающий до костей. Он медленно наклонился к перу, что лежало почти у её ног и на секунду, когда их лица были слишком близко, взглянул в её глаза и ухмыльнулся, привычно и знакомо. Так, как умел только он, так, что гадко на душе, так, что хочется смыть этот липкий взгляд, эту мерзкую ухмылку, показывающую, что он победитель, что он чистокровный, а она грязь под ногами. Даже несмотря на то, что он был на коленях у неё в ногах, он был выше неё. Она еле слышно, одними губами что-то произнесла, и выдохнула. Словно не дышала всё это время. Он насладился зрелищем, получил порцию наркотика и готов прожить ещё один день. Он получил то, что хотел. Злость, ненависть, недоумение, желание. Вернувшись на место, Малфой услышал бормотание Нотта по поводу проекта. — Ты с кем будешь выполнять задание? — Драко не понимал, о чём говорит друг. — Какой проект, ты о чём? — спросил он, пытаясь придать голосу хоть какую-то собранность, потому что перед глазами до сих пор стояло её лицо, произносящее «исчезни». — Синистра только что сказала, что нам надо выполнить большой проект в парах. Пару мы выбираем сами. Я с Панси собираюсь заниматься. А Блейз не знаю, я слышал, что у Дафны проблемы с астрономией, и Астория, наверное, попросит его помочь сестре. Поэтому и спрашиваю, с кем ты будешь в паре? — Я? Не знаю. Придумаю что-нибудь. — отрешённо ответил парень, и в его голове тут же созрел гениальный план и ему было необходимо, чтобы он осуществился. Ему нужно стать напарником Гермионы в этом задании. Слишком велик соблазн подобраться поближе к девушке, заглянуть в душу, чтобы испепелить там всё до угольков, сжечь и развеять прах. У него почти получилось посеять семя сомнения в ней, зародить мысли о том, что он не такой, каким был. Но чёртова ошибка всё испортила. — Я надеюсь, ты не собираешься сделать то, о чём я думаю? — осторожно спросил парень, догадываясь, куда плывут мысли друга. Ему совершенно не нравилось, что происходит в этом году с Малфоем и с ним самим. — Не знаю, о чём ты там думаешь. — резко ответил Драко. Его начало раздражать поведение Нотта. Слишком часто он стал лезть не в своё дело. — Я тебя предупреждал. Но ты меня не послушал, и мне пришлось с ней возиться — неосторожно проговорился парень. Он хотел молчать об этом. Но слова случайно сорвались с языка. Эта ситуация затягивала его в болото. Он еще никогда не говорил лишнего. Ужас, отразившийся на лице, мог смутить Малфоя, но тот уже зацепился на фразу, что породила в его мозгу море вопросов. — Что произошло в тот вечер? — настойчиво, почти рыча. Малфой сжимал кулаки, чтобы не сорваться. Злость, неизвестно откуда разрасталась, как паразит. Он хотел вцепиться в горло друга и пытать, пока тот не ответит. Что-то змеиное, хищное просыпалось в нём и шептало о том, что жаждет ответов, иначе будет кровь. Молчание. Нотт же искушал его, проверял выдержку, которая летела ко всем чертям в этом году. А может, и всю жизнь у него её не было, и он просто притворялся. — Я спрашиваю, что произошло в тот вечер? — чуть громче. Преподаватель сделала им замечание, а любопытные взгляды студентов, урвавшие что-то интересное, повернулись в их сторону. — Малфой, давай не будет устраивать шоу. — спокойно ответил парень и, понизив голос так, чтобы слышно было только Драко, произнёс — заходи вечером, когда Грейнджер уйдёт в библиотеку, часов в восемь, поговорим. Дождаться окончания пары было трудно. Ему хотелось вскочить с места и пулей метнуться к её парте, и предложить самую бредовую и сумасшедшую идею, что он когда-либо мог предложить. Нереальность всего происходящего придавало налёт комичности, театра, куда они в детстве ходили с родителями. Трагикомедия, где главные герои так часто падают на грабли, что смех сменяется на недоумение, а поступки приравниваются к смерти. Минуты тянулись слишком долго, пластилин, тающий от тепла рук, растягивающийся, податливый, время словно подстраивалось под обстоятельства и назло ему замедлялось. Он считал секунды, когда же прозвенит колокол, и он сможет сорваться с места и... Что тогда? Он не был глупцом, чтобы наивно и глупо полагать, что Гермиона согласится. Он заставит, применит силу, если нужно, убедит и заклинает, но она согласится. Безумие захватило мозг. Воспоминания из прошлого, где он был жалким псом, вынюхивающим запах хозяина, ищущий след, потерявшегося человека и пытающийся найти, разыскать и, встретив, весело повилять хвостом. Так он себя чувствовал. Всего пара месяцев на четвёртом курсе изменили его. Злость, что он раньше испытывал, сменилась на интерес, раздражение реже проскальзывало при взгляде на неё, желание окутывало разум и не давало мыслить здраво. Американские горки заменили холодный рассудок, и теперь он не понимал сам себя. Две недели. Слишком короткий срок. Такой крошечный и нереальный, но он умудрился влипнуть так сильно, что выплыть, наружу не получится. Слишком глубоко, сил не хватит и воли. Остаётся надеяться на то, что в конец ему хватит этих сил и воли, разорвать цепи, что добровольно накинул на себя ещё тогда, на четвёртом курсе, когда следил за ней. Узнавал мелочи, что никто не замечал. Они въелись ему в память и никуда не уходили, война не выжгла их, как ненужный хлам. Приятно было осознавать, что она до сих пор хмурится, когда сосредоточена, облизывает кончик пера и марает губы в креме, когда ест очередное пирожное, которому за столько лет не изменяет, смотрит так же прямо и строго, без страха. Звонок. Ему надо подойти к её парте и заговорить. Как всегда с маской безразличия, чтобы казаться натуральнее. Не показывать насколько это важно, иначе изменит себе. Последние дни он душил голос отца в зачатках сознания и не позволял ему вырываться наружу. Тот поцелуй сломал в нём что-то. На этих мыслях его рука дрогнула и промазала учебником в рот сумки, что мешком лежала на парте и дожидалась, когда её наполнят досыта. Малфой не торопился, заметив, что девушка задумчиво собирает принадлежности, неестественно долго собирая их с парты, нарочито медленно, словно пытается замедлить ход времени и затормозить его, нажав на stop. Но это не работало, только крало перемену, что ускользала, как песок сквозь пальцы. Аврора Синистра тоже заметила двух застрявших студентов, что занимали кабинет без надобности и мешали ей сосредоточиться на работе. — Молодые люди, вы уже определились с партнёром на проект? Все студенты уже записались в бланке. — строго поторопила их профессор. Малфой скосил глаза на Гермиону, что сейчас стояла с широко распахнутыми глазами, словно и не слышала ничего про проект. Зрелище было потрясающим, Гермиона Грейнджер что-то пропустила мимо ушей, и сейчас не была в курсе событий. Главная зануда Хогвартса оплошала и сейчас стыдливо тупила глаза на профессора в надежде, что ей пояснят, о чём идёт речь, потому что самой озвучить вопрос она не осмелится. Слишком стыдно. Яркий румянец уже превращался в болезненный. Словно жар, горевший на щеках, и распространившийся по шее заполнял не её тело, а всё помещение. — Я, я ещё не… определилась, — путано отвечала девушка, стараясь не выглядеть жалко. — Мисс Грейнджер, я вынуждена записать вас с Мистером Малфоем, потому что остальные пары уже заняты. — строго, как Магконагалл отрезала женщина. Почти тем же тоном, что любила говорить сама девушка. — Но я не могу работать с ним. Занятие только закончилось, и у нас не было времени определиться, — пыталась сопротивляться девушка, на что получила только недовольный взгляд. Гермиона только мученически вздохнула и вылетела из кабинета. Малфой же, молчавший всё это время, кивнул профессору на вопросительный взгляд, нетипично эмоциональному поведению одной из лучших студенток, с которой не было проблем до этого момента, и также молча удалился из кабинета. Ядовитая улыбка исказила фарфоровое лицо парня. Сейчас он был похож на разбитую куклу, чем на красивую статуэтку, способную украсить даже чулан, слишком зловеще он выглядел. Родство с Беллатрисой отражалось именно в этом оскале, отдающим безумством. Триумф охватывал его, слишком долгие минуты ожидания растворились в одном слове профессора, что подписала смертельный приговор одной и помиловала другого. Он ускорил шаг, чтобы догнать беглянку, что затеяла игру в кошки мышки и ныкалась по углам от него, делая вид, что ничего не изменилось. Словно это возможно вычеркнуть его, как неудобную ошибку, смущающую, от того и противную. Малфой знал, что она смотрела на него, изредка, исподтишка, мимолетно. Но она смотрела, добровольно направляя глаза в его профиль, подмечая детали, что раньше были балластом, пустым звуком, а сейчас чем-то особенным, врезающимся в душу и не отпускающим. Заметив Гермиону за поворотом после лестницы, в небольшом коридорчике, в который редко забредали студенты, потому что этот путь был длиннее и по всему периметру были развешаны самые сварливые портреты, что всегда ворчали и осуждали любого проходящего. Драко ещё на первых курсах заметил, что Грейнджер не любила забредать сюда, она была идеальным куском мяса для этих хищников, готовых съесть её, не подавившись, слишком много изъянов имела, идеальная жертва. Но сейчас она стояла в этом самом коридоре, откуда уже доносились хриплые голоса людей сидевших за рамами, покрытых позолотой, безвкусно оттеняющих стены. Их серые хрипы отскакивали от стены и врезались в ушные перепонки, больно жаля внутренности. Но ей было плевать. Кому какое дело старых маразматиков, когда она должна работать в паре с Малфоем. С человеком, что переворачивал её жизнь, человеком, что она всю жизнь ненавидела. А сейчас даже слов подобрать не могла, что чувствовала к нему. Ненависть. А была ли это она? Война размазала, как акварель, грани ненависти, размыла границы уважения, преданности и дружбы. Сейчас никто точно не мог разобрать, что чувствует, как ощущает себя среди толпы. Она не могла собрать мысли, что роем проносились мимо неё, и уловить что-то важное, постоянно ускользающее от неё. Каждый день случалось что-то выходящее за пределы её системы, что строилась много лет, она привыкла разделять всё на чёрное и белое. Друзья были белым, а враги чёрным. Гарри — белое, а Малфой — чёрное. Оттенков не существовало. Наивно? Возможно. Люди меняются, люди ошибаются, но только она всегда защищала тех, кому верила и доказывала, что они даже после ошибки чисты, а те, кто были на тёмной стороне, не имели права очиститься. Такие детские размышления. Ей захотелось рассмеяться от собственной глупости, сидевшей годами в её голове. И кто теперь назовет её умной? Она каждый день ломает свои взгляды и осознаёт, что никогда не жила по-настоящему. Что-то сломалось в ней, давно. Но она не обращала на это внимание, и теперь расплачивается своей наивности, граничащей с глупостью. Она не видела Малфоя, что притаился за стеной и ждал, когда можно напасть. Он наблюдал за эмоциями на лице. Как складка на лбу заострялась от злости, глаза щурились сильнее, приобретая азиатский разрез, и губы сжимались в одну линию, стирая всю пухлость и сочность, оставляя только восковое полотно, бесцветно потерявшееся среди серых стен. Она стояла так пару минут. После чего губы начали подрагивать, как от непролитых слёз, словно она готова заплакать. Каждый вдох становился громче, она нарочно вдыхала глубже пыльный воздух, застрявший среди каменных стен замка, как бы успокаиваясь. Заставляя себя выровнять дыхание, а не то она может задохнуться. Малфой не мог прочитать всех эмоций по лицу. Карамельные глаза наполнялись осознанием, словно ей открылась тайна, что испокон веков охранялась от людских умов, а она стала единственной, кто смог её узнать. Раздражение вновь поднялось в нём и ему захотелось уязвить её. Непонятное чувство. Видеть её слезы, что вот-вот польются, совершенно не хотелось, и он разорвал тишину жёстким голосом, с нотками металла, отскакивающими от поверхности стен, отталкивающихся эхом и возвращающимися к ним. — Я думал Героиня Войны не так труслива, чтобы, поджав хвост, убегать от упоминания моей фамилии. — жёстко, отделяя слова произнес он. Непонятная злость била по коже, его злила её реакция на новость о том, что она будет работать с ним в паре. Он понимал, что она ненавидит его. Но это болью отдавалась где-то под кожей, как простуда прилипшая, вызывающая температуру и озноб, режущая мышцы, вызывая ломоту в теле. Если бы это был Поттер или Долгопупс, она бы так не отреагировала. Радостно бы улыбалась, даря улыбку, что он давно не видел на её лице. Он скучал. Девушка молчала. Только смотрела куда-то сквозь него. Глаза превратились в стекляшки, и ему хотелось посветить в них и проверить, отскочат ли солнечные зайчики от их поверхности. Строгая линия губ стала ещё чётче, она сдерживалась, чтобы не сорваться. Не ответить. Костяшки стали белоснежными, как белое полотно, от силы, с которой она их сжимала, тело напряглось и вытянулось, как струна. Ровная и идеально прямая. Она уже готова была уйти, так и не обронив ни единого слова. Если бы она открыла рот, то не смогла бы остановиться, она бы высказала ему всё то, что копилось последнее время, все страхи. Она пыталась быть той Гермионой Грейнджер, что была раньше, где-то далеко, может, даже не здесь. Но если она сейчас откроет рот, то всё станет ещё хуже и назад вернуться будет труднее. Она успела сделать всего пару шагов, как холодные пальцы вцепились в рукав, не сильно сжимая предплечье. Он чувствовал удары сердца, они пульсировали в ушах. Они оба не дышали. Воздух наэлектризовался ещё чуть-чуть, самую малость, и искры посыплются, сжигая всё вокруг, устраивая настоящий пожар. Удивительно, как волосы Грейнджер не приподнялись вверх, собираясь в растрёпанный шарик. Две пары изумленных глаз. Никто не понимал, что происходит. Ей не хотелось вырываться, хватка была очень слабой, чтобы она смогла убежать, осыпая его проклятьями, но Гермиона стояла и смотрела на руку, что держала её. Холодные пальцы на удивление обжигали кожу там, где они соприкасались, даже сквозь ткань она чувствовала его. Ток волнами носился по венам, разгоняя кровь, что начала приливать к щёкам. Она чувствовала, что Малфой смотрел туда же. Его лицо было нечитаемым. Смесь удивления, перемешанная с отвращением и страхом. Он как со стороны наблюдал за всем этим. Это не его пальцы держали мягкую ткань блузки, не они ощущали тонкую руку с горячей кожей, согревающей ледяные пальцы парня. Отвращение смешалось с удовлетворением. Что будет, если надавить сильнее? Она начнет вырываться? А как исказится её лицо от боли? Безумные мысли одна за другой накрывали его, и он почти сжал руку посильнее, мня рукав. Но Гермиона первая начала вырываться, отойдя от шока. — Что тебе нужно, Малфой? — потирая конечность, внимательно посмотрела она. Она готова была в любой момент достать палочку, что хранилась во внутреннем кармане мантии. Она просто применит заклинание и убежит, чтобы не было очередной глупости, срывающей крышу, чтобы не было безумия, творившегося в последнее время. Он ухмыльнулся. Он не успел причинить ей боль, поэтому этот цирк ни к чему. Он видел по глазам, что она готова схватиться за древко, и направить в него, выкрикнув Аваду. Эта мысль смешила. — Грейнджер, ты отупела, как и твои друзья? Мы делаем вместе проект. Я не хочу получить тролля, потому что ты решила поиграть в обиженную девочку. — снова надев маску, произнес парень. Больше на его лице не было ни единой эмоции. — Я никого не строю. Ты прекрасно знаешь, что мы не сможем сработаться. — пыталась гнуть свою линию девушка, хотя прекрасно осознавала, что ничего не выйдет. Она заметила, что парень стал ответственней относиться к учебе, потому что Министерство присматривает за ним и неуд за любой из предметов плохо скажется на его пошатнувшейся репутации. — Тебе пора взрослеть, мисс я-умнее-всех. У меня нет желания с тобой пререкаться. В субботу после обеда буду ждать тебя в библиотеке. Не опаздывай. — Я не могу в эту субботу! — крикнула ему в спину девушка. На что парень никак не отреагировал. Девушка прикрыла глаза, чтобы успокоиться. Один, два, три — Малфой умри. Он слишком много о себе думает, самоуверенный чурбан. Она точно знала, что не придёт в свой день рождения заниматься с Малфоем, это худший из сценариев, который она может выбрать. Мало ей было до этого проблем, теперь её невнимательность подкидывает очередные сюрпризы, чтобы окончательно выбить почву из-под ног и отшвырнуть прямо в ад, на самое дно. Она скривилась, представив ближайший месяц работы с белобрысым аристократом, виртуозно превращающим её жизнь в театр, где она была золушкой, а он злобной мачехой, со слизеринскими подпевалами в виде сводных сестёр и принцем Крамом, что где-то затерялся. Девушка вспомнила, что хотела сходить к Виктору поговорить. История магии начнется через несколько минут, и ей нужно было спешить на второй этаж, чтобы не опоздать, но желание узнать, что скрывает парень, разрывало её, что бы ждать ещё полдня. Она всё равно не сможет сосредоточиться на занятии, а всё, что рассказывает профессор, она выучила ещё на первых курсах. Ну что, Гермиона, Гарри и Рон могут гордиться тобой. Уверенным шагом направляясь в противоположную сторону, в тот самый кабинет, что в последнее время был местом пыток лишь для неё одной. Зайдя в любимый и одновременно ненавистный кабинет, её взгляд тут же начал искать родные глаза, похожие на ночное небо. Она могла бы часами их рассматривать, составлять созвездия и смеяться над нелепостью всего происходящего. Она соскучилась. Это всё было так давно, на четвёртом курсе они мило и неуклюже общались. Виктор иногда путал слова, произнося их со смешным акцентом, а она пыталась сдерживать смех, от чего щёки раздувались и становились похожими на хомячка. И тогда они оба прыскали от смеха и держались за животы от долго сотрясения. Она помнила его теплые касания, совсем не похожие на резкие, горячие прикосновения Малфоя. Он плавил кожу, как раскалённая печь топила металл, так и он лепил новую кожу, чистую и одновременно грязную. Крам же едва ли касался её, невесомо, словно перышко, нежно и ласково, по-детски невинно. Этот контраст сводил с ума. Ей нравилось находиться в объятьях её нового преподавателя, но в тоже время её тянуло к Малфою, что бездушно кромсал её будущее на клочки, ухмыляясь своей мерзкой и идеальной улыбкой. Когда-то она ненавидела её, искреннее, чисто, настолько яростно, что её могло стошнить от его вида, а сейчас она растекается лужицей перед ним, выставляя всё худшее в себе напоказ, не стесняясь, гордясь этим. Медленно перемещаясь по помещению, изучая каждый уголок, она помнила его ещё с того раза, как впервые в этом году зашла сюда. Ничего не изменилось. Разве что порядок на столе сменился хаосом, куча пергаментов, перья, разбросанные по столу и на полу возле стула, пара клякс от чернил украшали недописанное письмо. Всё это было странно, он был очень аккуратным волшебником. Любопытство толкнуло её вперед, и она заглянула в недописанный лист пергамента, соблазнительно открытый перед любым, кто зайдет сюда. «Миссис Джонсон, я постараюсь приехать к вам, как можно скорее. Передайте Эмили, что я соскучился и скоро навещу её. Мне жаль, что так случилось…» Письмо было недописанным, всего пара строчек, а у девушки в голове была третья мировая война. Кто такая миссис Джонсон? И кто такая Эмили? Что случилось и почему ему жаль? Что ещё он хотел дописать? Миллион вопросов и ни одного ответа, ещё и Гарри странно себя ведёт. Ей срочно нужен Крам, иначе она сойдёт с ума от подозрений, что навязчивыми мыслями лезут в голову, напрочь снося здравый смысл и адекватные мысли. Она слишком устала от тайн, заговоров и путаницы в жизни, чтобы разгадывать очередную головоломку, подкинутую кем-то ради шутки. Она хотела взять письмо в руки и ещё раз прочитать, может, есть ещё что-то, что даст хоть одну подсказку, но когда она потянулось рукой к столу, её резко одернули, словно она могла обжечься о горячий пар, по неосторожности поднеся руку к кипящей воде. На неё смотрели те самые чёрные омуты, о которых она только что думала. Только тепла там не было. Только страх, будто пойманный с поличным вор, безумие и тоска. Его рука тряслась от тремора, а дыхание было тяжелым, он нервничал. Глаза бегали в разные стороны, он смотрел то на неё, то на стол, на этот несчастный клочок бумаги, что мог разрушить все иллюзии в её голове. — Что ты здесь делаешь? У тебя вроде сегодня занятия весь день? — жёстче и громче, чем следовало, задал вопрос парень. Его всё ещё трясло. — Хотела задать пару вопросов. Нам есть, о чём поговорить. — бесстрашно взглянула на него Гермиона. Ей не нравился тон, с каким он говорил с ней, но убегать от такой мелочи она не собиралась. Не зря она истинная гриффиндорка, бесстрашная львица. — Мне сейчас некогда, этот разговор может подождать? — она видела, как его напряженный взгляд прожигал в ней дырку. Он надеялся снова сбежать от неё без объяснений. Она больше недели гоняется за ним после того разговора в этом самом кабинете. Он задолжал ей ответы. — Нет. Мне нужно сейчас. — почти топая ножкой упрямо возразила она. Упрямство — её второе имя. Некоторые считали, что сначала родилась эта черта характера, а потом сама Гермиона. И она была склонна согласиться с этим высказыванием. — Ты постоянно убегаешь от меня, ссылаясь на дела, ты обещал помочь мне! — всё-таки топнула. Не сдержалась.  — Гермиона, ты ведёшь себя, как ребёнок. Я помог тебе. — устало, действительно как маленькой говорил он. — Я не могу дать тебе это зелье, прости, но оно слишком опасно. Я не хочу брать на себя ещё один грех. Мне страшно за тебя. Почему мне нужно это говорить тебе каждый раз? Второй раз за день её назвали ребёнком, ещё немного и она поверит, что деградировала и рассталась с трезвым рассудком, любимой логикой и здравым смыслом. Будто все вокруг самые умные. — Хватит делать выбор за меня! Мы опять возвращаемся в начало. Просто сделай то, что я прошу, ты мой должник. — запрещённый приём, она поняла, что сказала лишнего по тому, как его взгляд стал растерянным, а потом разочарованным? Он действительно считал, что она больше не злится, что отпустила ситуацию и поняла его. Гермионе оставалось утешать себя мыслью, что это всё ради родных ей людей и если потребуется, она пойдёт на всё, даже на ссору с не менее близкими друзьями. Крам не стал ей на это отвечать, молча обошёл стол, взял от туда маленький ключ, совсем крошечный с красивыми камешками, отблески от которых прыгали по кабинету, открыл небольшой ящик в стене, он почти сливался с ровным слоем дерева, украшающим левую часть каменной кладки. Она никогда не замечала тайника, хотя учится здесь столько лет. Поругавшись на себя за невнимательность, она с предвкушением ждала, когда заветный листик с самым важным зельем в её жизни окажется в её руках. Мужчина помедлил, давая себе последний шаг на отступление, но горящие глаза Гермионы не давали и шанса. Он сдался ей. Уже жалея о своём выборе, он знал, прекрасно знал, чем это может закончиться и ненавидел себя. Вся его жизнь череда разочарований в себе, в своей трусости и слабости. Он слишком слаб, чтобы взять ответственность за совершённое, признать, что сам ошибся. Гермионе хотелось узнать, кто такая Эмили, куда он собирается, и почему так нервничал. Почему так сильно переживает за неё? Только ли она та причина, что он так боится, или здесь дело в ком-то другом? Всё это вертелось на языке, почти срывалось. Гермиона подошла ближе и уже хотела озвучить свои мысли, как Крам резко развернулся к ней и обжег своим дыханием. — Это всё, что тебе было нужно? Мне надо идти. — опять этот противный, холодный тон. Почти как у него. Всё ещё мягкий, теплый, но уже не родной, не обволакивающий, а колющий в самое сердце. Роющий дыру где-то под ребрами, вспарывая лёгкие, пронзая солнечное сплетение, бьющий под дых, больно и резко. И хочется согнуться пополам и жадно глотать воздух, будто правда больно, будто правда ударил, а не ужалил голосом, колючим взглядом. Она съёжилась от холода. Она опять оказалась в подземельях, где раненой кошкой выла от несправедливости, она же больше не сможет ходить на зельеварение, чтобы не сжиматься в клубочек нервов, не вспоминать момент, когда продала душу дьяволу. Она продешевила. Крам ушёл пару минут назад, оставив шлейф сладкого аромата, что она так любила. Он был уютным. Она как мотылёк летела на свет, чтобы сгореть. Гермиону рвало на части от всего происходящего. Она уже потеряла Рона, её милого Рона. Мальчишку с веснушками и доброй улыбкой, задиристого, немного ревнивого, но такого смешного и любимого. Она скучала по тем временам, когда они все были лучшими друзьями, делили вместе и горе и радость, переживали общие воспоминания. У них всё было на троих, а сейчас каждый сам за себя. Их расчленили. Гермиона ощущала, что у неё оторвали важный орган, и она теперь не может нормально функционировать. Она готова была на обливейт, лишь бы это закончилось, и всё вернулось на год раньше. Не было бы Малфоя, она бы не стерла память родителям и она бы не потеряла последние ниточки, ведущие к Виктору, не отдалилась бы от Гарри. Она бы не сломала так жизнь. Она почти забыла, что держала в руках долгожданный клочок бумаги, намокающий от мокрых пальцев и мнущийся от сильной хватки. Она даже не заметила, как сжимала такой важный предмет. Затаив дыхание, она заглянула в записи. Аконит Асфодель Морфеев стебель Цикунта Её охватит страх, тот самый. Когда они воевали, тот самый, когда она притворялась Беллатрисой и пыталась ограбить Гринготтс, страх, когда одна ошибка будет стоить жизни. Все ингредиенты были запрещёнными, узнай о них хоть одна душа — и она будет гнить в Азкабане всю оставшуюся жизнь. Она не представляла, насколько это трудное зелье. Теперь она понимала Виктора, его страх. Держать в руках хоть один из ингредиентов этого зелья опасно. Они все смертельны, а здесь нужно сварить всё верно, без единой маленькой ошибки. Голова начала кружиться. Ноги подкашивались, слабость охватывала её и без того немощное тело. Гермиона спрятала листок так, чтобы его никто не нашёл и отправилась на историю магии, которая шла уже десять минут. Она медленно шла по коридору, не боясь попасться кому-нибудь на глаза, все её мысли были заняты только списком для зелья. Ей придётся поселиться в библиотеке, чтобы найти хоть что-нибудь об этих растениях. Она знала только где взять аконит, а остальное понятия не имела. Её мысли прервала тишина, что воцарилась, когда она зашла в кабинет, полный студентов. Они все засыпали от монотонного голоса профессора-призрака. Его лекции всегда были скучными, и она немного разбивала занятие своим эффектным появлением. — Мисс Грейнджер, что вас так задержало? — тем же монотонным, бесцветным голосом поинтересовался Карберт Бинс. Ему было не очень интересно, где она пропадала, но долг преподавателя обязывал поинтересоваться. — Я была у профессора Макгонагалл. — умело соврала девушка. В прошлом она частенько врала профессорам о чём-либо, поэтому сейчас ложь далась ей без видимых последствий в виде красных щёк и беглого взгляда. — Хорошо. Присаживайтесь за любое свободное место. А мы продолжим. — безжизненно сказал призрак и продолжил свою пытку нудной лекцией. Гермиона быстро вытащила все принадлежности для написания лекции и принялась записывать за медленной речью Бинса. Она стойко выдерживала внимательный взгляд Гарри, который подозревал, что его подруга соврала, потому что как бы она не практиковалась в лжи, её выдавал наклон головы. Она всегда наклоняла голову влево, когда пыталась обмануть. Такая простая, но важная деталь и знали о ней только близкие. Ей придётся объясниться с Гарри, но позже. На парту прилетела записка. Ровный почерк, множество каракулей, в которой она заметила себя со змеями вместо волос. Детский сад. «Давно ли Грейнджер стала врать профессорам и опаздывать на занятия? Я знаю, что ты была не у Макгонагалл» Она была уверена, что это кто-то со слизерина. Но кто? Малфой? Но откуда он мог знать, где она была? Она посмотрела в его сторону, но не увидела ни одного признака, чтобы это был он. Ровная спина, сосредоточенный взгляд. Он не смотрел на неё, не было ничего, чтобы показывало его заинтересованность в ней. Он был слишком расслаблен для того, кто злился полчаса назад. Её взгляд медленно переместился на Нотта, что точно также записывал лекцию и был полностью расслаблен. Она заметила, что у него не такие жёсткие черты лица, к которым она привыкла. С её ракурса можно было прекрасно рассмотреть парня. Синие глаза были глубже, чем она видела раньше, насыщенные. Ей нравился этот цвет, напоминал океан, что она всегда мечтала увидеть с родителями вместе. Как теплая вода на побережье. Скулы не были такими острыми и не резали воздух вокруг на тонкие полосы, густые чёрные брови немного сведены, выдавая сосредоточенность, но уже не было той складки между ними, выдающей раздражение, к которому она уже начала привыкать и считать единственной эмоцией молодого волшебника. Нет, это определенно не они. Но кто? Она ещё раз обвела взглядом студентов, умирающих от скуки. Некоторые усердно выводили ровные буквы, кто-то, как Рон боролись со сном, а кто-то тихо шептался, изредка посмеиваясь. На что Бинс даже не обращал внимания. Гермиона решила продолжить писать лекцию, как услышала злобный смех, чуть громче чем тот, что был минутой раньше. Она повернула голову почти, а последнюю парту с правой стороны, находящуюся рядом со стеной, обвешанной датами великих магических событий, что Гермиона выучила наизусть когда-то, от желания окунуться поглубже в мир магии. Паркинсон яростно смотрела в её сторону, кривляясь, от чего её подруга Дафна давила смех в ладошке и вытирала слёзы. Какие идиотки. Откуда Паркинсон могла знать, где она находится на самом деле? Следила? Гермиону пугала перспектива быть раскрытой, пару дней назад слизеринская принцесса чуть не сделала это у всех на глазах. Доказательств у неё нет, но небольшой слух, пущенный этой противной сплетницей, мог знатно пошатнуть её репутацию и репутацию профессора ЗОТИ. Нельзя рисковать. Нужно стать внимательнее, а также найти что-то, что удержит язык за зубами этой дешёвки. Она упала вниз лицом, наплевав на лекцию, которую и так прослушала, и не было смысла пытаться что-то записывать и вникать в смысл слов, монотонной речью рвущей пространство. Она просто закрыла глаза и погрузилась в мысли. Разговор с Виктором её вымотал окончательно, и сил ни на что не было. Ей столько всего необходимо сделать. Столько проблем решить. Узнать причину неприязни друга к бывшему парню, выяснить, кто та девушка из письма и почему Виктор был таким напряжённым. Выяснить, что знает Паркинсон о ней и решить вопрос с Ноттом. Сварить зелье. Слишком много проблем, список можно продолжать бесконечно и главная проблема заключалась в Малфое, который всегда жил в её голове. Чтобы она не делала, он всегда был поблизости, частые встречи в неожиданных местах, дурацкий проект по её любимому предмету. Она и сама бы всё сделала, не нужна ей группа поддержки в лице главного врага и нарушителя спокойствия её сердечного ритма.

***

Врываясь в башню старост, как к себе домой Малфой не церемонясь, подхватил заранее приготовленный стакан с крепким алкоголем и осушил треть жидкости. Горечь обожгла горло, сжигая всё живое в глотке. Пара слезинок выступило из глаз, но ему было плевать, он пришёл за ответами, и он их получит. — Ну, так что? Нотт, я не собираюсь играть в глупые игры, что произошло в тот вечер? — будь на месте Теодора кто-либо другой, даже Блейз, то, наверное, испугался, отвёл взгляд от серых глаз, сжигающих заживо, наполненные привычной яростью. Тео прекрасно умел скрывать эмоции, имел атрофированное чувство страха и непрошибаемый пофигизм ко всему. Почти ко всему. Театральная пауза, чтобы сильнее выбесить Малфоя, в воспитательных целях. Порой его друга заносило, и ему необходима была встряска, которую Нотт с великим удовольствием устраивал. — Я ничего тебе не обещал, лишь сказал, что мы поговорим. — змей искуситель. Он нарочно медлил, сводил с ума собеседника, выводя на эмоции. Он медленно подошёл к столу, на котором недавно выставил дорогую бутылку виски, прихваченную из дома. Его отец славился великолепным вкусом, поэтому выпивка у Ноттов всегда была отменной, крепкой, выдержанной и элитной. Достойной их крови и статуса. — Малфой, сдаёшь позиции. Теряешь хватку. — делая глоток медной жидкости, как её волосы, вспомнилось ему, произнес парень. Малфой только злобно посмотрел на друга, сжимая кулаки. Темноволосый парень мог увидеть, как трещит маска безразличия, что Драко безуспешно пытался надеть на себя. Присмотревшись, можно было заметить тонкую полосочку тянувшуюся от левого уголка глаза до уголка правой губы. Тяжелое дыхание и вздувшаяся вена на шеё и Нотт видит, что Малфой готов сорваться и набить ему лицо. Дьявольская улыбка расплылась на его лице. — Марионетка Грейнджер. Курок сорван, прямое попадание в цель. Смертельное, прямо в голову, между глаз. Он почти чувствовал, как кулак прошёлся по скуле, как кровь капает с губы и лиловый синяк наливается под глазом. Сумасшествие наполняет его. Ему давно хотелось наказать Малфоя, причинить ту же боль, какую испытал сам когда-то. Отчасти он винил Драко и теперь наслаждался его падением. Ему не хотелось, чтобы он навредил Грейнджер, может, потому что ему было жалко девчонку, но он не мог отрицать, что видит в ней её. И таким образом наказывал друга. — Я жду ответ, Нотт. — сквозь зубы, шипел Малфой. Он так и не сорвался, не ударил, не выплеснул ярость. Его поза не была похожа на расслабленную, каждое движение было резким, неправильным. Лишним. Он снова сделал большой глоток, обжигая горло, не опьяняя. Алкоголь почти не чувствовался, выдержанный вкус был пресным — безвкусица. — Что ты хочешь услышать? — продолжал свою игру темноволосый волшебник. Он ждал, когда Драко сорвётся, он хотел почувствовать боль, может, тогда его отпустит. Искупление, что давно должно было наступить. Давай же, сорвись. Выпусти зверя, что всегда просыпался при виде святой троицы, при виде Крама. При виде неё, запретной, но от того более желанной. Нотт видел то, что не замечали другие, даже Блейз. Он, может, даже видел больше, чем сам Драко. Причины уже были не важны, важно, что его друг попался в сети и распутаться не получится, только резать. А для этого нужна смелость, которой нет, он не храбрый гриффиндорец, что смело решается на отчаянные поступки. — Что произошло в тот вечер, когда вернулась Грейнджер. — ноль эмоций. Словно весь пузырь злости взорвался, и теперь осталась пустота. — У неё была лихорадка, и я дал ей семейное лекарство, то самое, чтоонапридумала от простуды, для меня. А в итоге пила его сама. Она сразу же вырубилась и я отнес её в спальню. — он разглядел осознание в его глазах. Он помнил, прекрасно помнил и тоже ощущал боль при упоминании о той, что навсегда закрыла сердце друга. Он понял. — Ты не виноват, не заставляй меня повторять тебе ещё раз это. Никто не виноват. — сочувствующий тон, насколько Драко был способен его сделать, больше было похоже на раздражение, но Нотт понимал, что Малфой хотел сказать и разозлился ещё больше. — Ты прекрасно знаешь, кто виноват. Это в прошлом. Ты хотел услышать про Грейнджер, я всё сказал. Можешь уходить. — только дрожь в голосе, едва слышимая, но для человека, что всю жизнь его знает, была ощутима боль, с которой он сказал это. Выплюнул ему в лицо. Малфой решил не портить и без того паршивый день, и спокойной встал с мягкого дивана, выходя из комнаты. Он слышал, как звякнул стакан, разбиваясь об стену. Хорошо, что Грейнджер сейчас здесь нет, это её не касается. С этими мыслями он вышел из комнаты.

***

Девушка притаилась за углом, чтобы её не заметил парень, выходящий из комнаты старост. Почему она решила не заходить в гостиную, а прислушаться к голосам, что раздавались за портретом, она ответить не могла. Женская интуиция, редко просыпающаяся в её случае, сработала лучше любой жидкой удачи. Она узнала ещё один секрет и всё за один день. Снова какая-то незнакомка, рушащая чью-то жизнь. Пародия какая-то. Банально и скучно. Хотелось засмеяться, снова тайны, снова что-то разгадывать, словно она та Гермиона, которой нужно придумать план по очередной загадке к чему-то большему, значимому. Любопытство сверкнуло в карих глазах, и она зашла в гостиную, где уже не было следа от виски, золотистой жижей стекающей со стен, стекло цело, а Нотт испарился. А год только начался.