Ad astra per aspera

      Прижимаясь спиной к холодной дверной стали, Рин ощущает, как то чувство радости, что заполняло ее легкие после такой желанной победы, просто улетучивается с геометрической прогрессией. Женский голос с пренебрежительным тоном указывает кому-то второму за столом.       Что он указывает? На что он указывает? Кому?       Второй собеседник, видимо, не желая сейчас упираться, молчал и терпел женские упреки, но стоило дверному замку предательски запереться от напора соприкосновения двери со спиной, как голос утихает, и в квартире наступает повисшая на ниточке тишина. Это чувство. Оно струится по венам и истощает молодое тело своими мурашками.       Пока руки обхватывают ремень и спускают на пол вещи, женский голос не предпринимает попытку сказать и слова. Как и голос того неизвестного, что сидел за столом. Хотя гадать и не стоило. Не стоило долго думать о том, кем мог быть тот, что вечно только и выслушивал претензии в свою сторону. Тут они чем-то даже похожи, если честно признаться. И только лишь тут.       Рин прижимается спиной к стене, пока колено предательски кроет болью. Такой жгучей и достающей прямо до последнего живого и чувствительного места в ее теле. А ведь это всего то матч. Всего лишь последний матч. И вот, с неприятным звуком спускаясь на пол, она прижимает к себе колени и закрывает свое лицо руками, стараясь заглушить нарастающие слезы. Стараясь перестать быть слабой и эмоциональной. Она снова идет на поводу своих чувств, что жгут внутри, словно пытаясь удостовериться, что девчонке больно. Жгут не по-детски. Выжигая все внутри. Не оставляя после себя ничего.       — Ты хочешь, чтобы я сказала, что мне жаль? — женщина ударяет ладонями о столешницу, и сидящий за столом Игараши вздыхает, слыша, как хнычет за стенкой его дочь. — Ты думаешь мне, как матери, легко видеть твое лицо? Такое твое лицо?! Когда ты смотришь стеклянным взглядом вперед и ничего не видишь, кроме своего поражения! — Акира с психу сметает со стола тарелку с печеньем, и та с грохотом разбивается, оставляя на темном кафеле трещины.       — Почему ты начинаешь интересоваться мной, когда тебе это становится удобно?! — Девочка откидывает голову и ударяется затылком об стенку. Зажимает от боли свою нижнюю губу и тут же проводит по ней языком, стирая капли крови. — Ты ничего не можешь, мама. Ты такая же, как и все они. Тебе просто что-то удобно. Тебе просто кто-то удобен. А если нет — то ты это ломаешь. Ломаешь так, что больше не восстановить. Что больше не собрать. И думаешь, что права! Что сделала только лучше! Но это уж далеко не так, мамулечка.       — Я хотела видеть, как ты улыбаешься! — перебивает дочь Акира и со злостью сжимает свои пальцы в кулак, со скрипом оставляя на столешнице следы от ногтей. Она практически готова свалиться с ног от понимания происходящего на душе ее ребенка, но не может принять грустную правду всей жизни. — Разве я многого прошу?! Разве я так много хочу?! Разве это не ты каждый раз поднимаешься и бьешь? Разве это не ты каждый раз радуешься победе?! Разве это не твои слезы были? Разве ты не хотела играть дальше…?       — Играть дальше и играть нечестно — две разные вещи. — хрипит девочка и стирает со своего лица горькие и ядовитые слезы, что полосами жгли ее щеки. Она хватается за свое горло и сжимает опухшие губы, выдыхая всю свою злость в воздух. — Это не то чувство. Там, на площадке, когда ты бьешь по мячу, пробиваешь высоченный блок, ты чувствуешь себя королем. Когда ты добиваешься этого сам. Когда твоя команда… Твоя команда верит тебе и дает забить последний раз. Это то чувство, ради которого я всегда играла. Ради этого я всегда поднималась на ноги, несмотря на боль и чертову травму. Ради этого я превратила свою жизнь и себя в то, что ты разрушила одним лишь звонком. И мне не тебя благодарить надо. Не тебя. А человека, которого я с твоей подачи ненавидела. Это не моя разрушительная атака все разнесла в пух и прах, а твоя, мам. Твоя подача и твой удар. И как следствие всего этого — мы сейчас втроем в одной жилой площади, общаемся через стенку, после всего того, что вы сотворили. И нет, я не обвиняю папу, поскольку это была вынужденная мера. Мера, чтобы защитить меня. От себя самого. И он это понимает, но ты, мам, ничего не понимаешь. И даже я не помогу тебя понять. Никто не сможет.       Рин поднимается на ноги, и те еле-еле несут ее к выходу. К желанному выходу. Дверь просто захлопывается, а дышать становится легче. Нет больше того чувства, что наполняло ее. Больше ничего не бесит. Нечего ненавидеть. Тут, снаружи. Нет ничего, что могло бы ее раздражать. И даже ветер, что колышет темные волосы. Даже он не раздражает удаляющуюся фигуру.