moon

...и сломать её.

Джин знал, что в их лагере его любили и уважали. Он был омегой лидера, храбрый, отважный и добрый парень. Иногда он приходил к пожилым омегам или альфам, прибирался в их доме, стирал одежду и готовил еду на несколько дней. Детям он читал книги, рассказывая много всего интересного, что не успели ещё запомнить любопытные глазки. Омега любил каждого члена их лагеря, старался помочь каждому, оказать поддержку и посильную помощь. Он бы сделал всё, о чём его просили, самоотверженности у этого парня вагон. Только в лагере есть один человек, который до сих пор не может нормально принимать помощь, открыто выражать чувства. Он не даёт себя любить, покрывается колючками, а запах его становится более густым, опасным. Он становится уязвлённым. Джин сто раз говорил своему альфе поговорить с Чимином наедине. Сесть и обсудить все те переживания, которые скрываются у него в душе. Это видно, что прячет он переживания ото всех, ведь порой и Чонгук не может его понять, потому что попросту не знает причины переживаний. Чон иногда винит себя, а Джину больно на это смотреть. Спустя три года после рождения Чонсока они все стали близки, сдружились и знают некоторые тайны друг друга, а Чимин… Он отдалён от них. Нет, конечно, на всех посиделках он рядом с ними, вместе шутит и пьёт, только вот ничего не меняется. Во взгляде проскальзывает боль, отчаяние и тяжёлая вина. Джин понимает его взгляд, потому что чувствует себя также, по отношению к своему сыну. Но вот Чимин… Омега вздыхает и поднимается с постели, давая мужу поспать ещё немного. Джин причёсывает волосы пальцами и протирает костяшками глаза, ступает тихо до кухни, чтобы приготовить вкусный завтрак для альфы. За окном солнце только-только встаёт, оно едва освещает небо светлыми отблесками, но за стенами это видно не так хорошо. Джин включает свет и смотрит на часы — около четырёх утра. Когда их маленький сыночек только родился, Джин был на седьмом небе от счастья. И любые невзгоды принимал достойно, сильно, лицом к лицу. Он любил своё чадо, мог ночами не спать и сидеть около его кроватки, поправлять одеяло и целовать маленькие пальчики. Намджун также был рядом, таскал сына на шее, постоянно игрался с ним, всегда давал ответы на интересующие вопросы мальчика. Только вот сейчас бы сыну было шесть лет. Но не будет. Сына больше нет. У Джина нет сил говорить об этом с кем-то, хоть однажды любознательный Чонгук и пытался вывести его на это — нет, он лучше убьёт себя, чем откроет рот и начнёт говорить на эту тему хоть с кем-то, кроме своего альфы. Джун иногда рассматривает фотографии ребёнка, смахивает назойливые слёзы с ресниц и прячет взгляд — альфам ведь плакать некрасиво, не достойно. Джин ловит его, кладёт ладони на щёки и прижимаясь своим лбом к родному, всегда дрожит всем телом. От переживаний, сдерживаемых эмоций и слёз, которые всё ещё выступают на глазах, стоит подумать о крике мальчика в тот день. Джин чувствует себя ужасным родителем, но он никогда не винил Джуна в том, что он сделал. На что он решился. Механически, словно автоматически, бегущего к нему ребёнка пристрелить. Омега бы так не смог. Он бы позволил сыну сделать себе больно, да и было бы ему больнее, чем увидеть то, как мальчик хрипит и воет не своим голосом, как скалит маленький ротик и бежит с потерянным, пустым взглядом на первых попавшихся людей, чувствуя лишь запах мяса и крови. Сколько бы Сокджин себя ни винил, он не может отделаться от мысли, что им с Джуном нужно завести ещё одного ребёнка. Да, они семь лет в этом лагере живут, знают каждую тропинку, каждый кустик и деревце. Они вложили сюда все свои силы, помогая растить детей Чонгука и Юнги. Может, стоит попробовать? Хоть сейчас, когда всё, кажется, позади, а воспоминания смываются красками. Джун хочет наследника, хочет сына, а омега винит себя в том, что боится пробовать, боится, что история повторится вновь и тогда им будет очень больно. Снова. Выживут ли они после такой боли? Вероятно, что нет. Джин за всеми раздумьями осознает, что всё время сидел на стуле за столом и смотрел в одну точку, скрестив руки и поджав губы. Каменный, словно статуя, с тяжёлым взглядом и усталостью, что пролегла в сдвинутых бровях. Он не молодеет, а потому главный его вопрос заключается в том, что… стоит ли вообще пробовать? Сможет ли он выносить ребёнка и родить его здоровым? Сомнений так много в его мыслях, он мечется от одной догадки к другой, успокаивает сам себя, но снова поддаётся бушующим, разрывающим нутро мыслям. А после не замечает, не слышит, не чувствует, лишь ощущает, как альфа кладёт ладонь на его волосы и поглаживает. Слышит, как тот шумно зевает и кладёт ладонь на голый живот, почёсывая кожу. — Ты давно встал? — альфа подходит к холодильнику, чтобы поискать чего съестного, а после оборачивается к мужу. — Поговори с Чимином, — Джин поджимает губы и видит, как Джун закрывает холодильник. Тот отодвигает стул и садится напротив, скрещивая пальцы и кладя их себе на бёдра. — Хорошо, — спустя минуту раздумий говорит Джун, вообще-то он никогда не был против поговорить, только вот сам Чимин всегда находил тысячу оправданий и дел, чтобы уйти от болезненного разговора. — И расскажи ему про нашего сына, — добавляет омега, поднимается со своего места, чтобы занять место у плиты и накормить уже себя и альфу. Джун поднимается с места, он не хочет отвечать, подтверждать, угадывать что-то. За эти годы ему просто осточертело ворошить прошлое, ковыряться в своих мыслях, в мыслях своего омеги. Они не заживут больше в покое, хоть и обрели его. Они не будут такими, как прежде, хоть со временем раны затягиваются, боль уходит на второй план и немного становится легче. Но не с ними. Не сейчас. Никогда? Альфа безмерно сильно любит Чонсока, появившегося на полгода раньше Юнтэ — сына Юнги. Маленький альфа своей широкой улыбкой заставляет их всех улыбаться в ответ. Они все растят двух детишек, воспитывают, как своих родных, помогают их родителям, не беря ничего взамен. Отдают самих себя. Чонсок любознательный альфа, разговаривать с ним — казаться самым умным и самым глупым человеком одновременно. Мальчик делает это не специально, сам не осознает, как так выходит, но после всех сказанных слов улыбается широко и жмурит маленькие глазки, крепко обнимает и трогательно чмокает губками бантиками, что после думаешь о глупости и не жалеешь. Ладно, этому ребёнку можно спустить такое с рук. Когда они отмечали два года Юнтэ — был конец апреля, погода была уже достаточно тёплой, чтобы можно было отметить праздник на улице. Они ведь так и решили сделать — вынесли несколько столов на улицу, приготовили вкусный, праздничный обед, позвали соседей. А когда Чимин хотел сделать подарок, найдя в городе запечатанную, не разбухшую от времени подвеску с громким «с днём рождения», выведенным яркими красками, он вооружился гвоздями и молотком, чтобы прибить эту вывеску прямо во дворе. Маленький Юнтэ не особо что понимал, он тогда сидел на коленях Хосока и всё порывался засунуть маленький кулачок в ротик. Чимин же занимался этим со счастливым Тэхёном, они сверяли края вывески — криво ли висит или ровно, спрашивали у Джуна, который на глаз определял всё в точности, словно стоял и считал по сантиметрам. Тогда Чонсок подошёл к отцу, нахмурил тёмные густые бровки, положил ладошку на его коленку и спросил своим детским голоском, но с полной серьёзностью: «не умеешь?» Смех Тэхёна слышал весь лагерь, наверное, а Чонгук долго объяснял Чонсоку, усадив того на колени, что папе такое никогда нельзя говорить, и даже если дядя Тэ сейчас смеётся, то вскоре он извинится перед отцом, а тебе, малыш, стоит сделать то же самое. И, казалось бы, такие простые фразы, безобидные, без скрытого смысла вылетали у мальчика постоянно. В любом случае, в любой компании, этот ребёнок был, как минное поле. Чуть заведи тему в нужное русло, как маленький ротик не закрывался и выдавал такие странные слова, что хотелось от шока и стыда провалиться сквозь пол и лечь на сырую землю. Чонсок так однажды рассказал Джуну на ушко, как секрет, что его родители ночью трясли кровать и игрались без него, поэтому он на них обижался, но совсем недолго. Недолго — потому что любит их, и отец потом половину дня катал его на шее, позволяя держаться за свои волосы. А смущённый Джун тогда пытался сказать Чонгуку, что по ночам им стоит вести себя тише. Прямо очень тише, ибо маленький проказник всё слышит и лет так через пять-семь, кажется, уж точно начнёт всё понимать. Ну, ладно, лет пять-семь — мало, но вот десять — однозначно. Несмотря на то, каким шумным и остроумным был Чонсок, Юнтэ был его маленькой, но копией. У омежки была внешность папы, но характером он пошёл в своего отца Тэхёна. Шкодничал, стыдливо улыбался и целовал папу в хмурое лицо, гладил его волосы маленькими ладошками и на заплетающемся, ломанном пока ещё языке пытался объяснить, как сильно любит своего родителя. Юнги никогда не обижался, всегда ругал только за дело, а вот Тэхёну стало доставаться в сто раз больше и хуже. Альфа не переживал. Он любил сына, души в нём не чаял, обнимал постоянно, на руках таскал и дарил море поцелуев. Малыш был плодом их крепкой с Юнги любви, он был похож на него. Что ему ещё для счастья нужно? Да ничего. Только вот, конечно, хотелось бы получать меньше, чем он получает сейчас. То удар по спине, то по плечу, то подзатыльник, то за ухо его трепет. Когда Тэхён дулся и обижался (в шутку, конечно же), крошка омега всегда был рядом, обещал, что подарит папочке самые лучшие поцелуи и всегда засыпал у него на груди, слишком родным был запах, слишком заботливым и мягким. Нежным. Юнтэ пах свежим запахом, словно после лёгкого дуновения ветерка, вместе с этим он пах каштаном, уютом и домом. Обнимать его — значит быть дома. Чонсок же имел свой запах, подходящий ему, около него всегда мелькали запахи древесины и хвои, в другие дни от него пахло мокрым асфальтом после сильного ливня, а в некоторые, совсем редкие дни, он пах, как грозовые, тёмно-серые тучи, такие тяжёлые и плотные, двигающиеся полотном по небу. Джун любил этих детишек как своих родных, сидеть с ними — одно удовольствие. Не было странным и то, как дети полюбили друг друга, привязались, таская друг у друга скудные и потрёпанные временем игрушки, как засыпали рядом друг с другом или кушали, или как Юнтэ уговаривал своим милым, детским голоском пошкодничать Чонсока, а тот соглашался, ведомый красотой маленького омеги. Хосок шутил, что они — будущая пара, на что Тэхён выставлял руку вперёд и качал пальцем в разные стороны, давая отрицательный ответ. Ага. Как же. Ни за что! Он своего малютку никаким чужим альфам, пусть и маленьким, отдавать не собирается! Делиться не будет! Не-а! Юнги качает головой под шумок и соглашается с Хосоком, потому что… кому, как не малютке Чонсоку доверить своего сыночка? Тот, казалось бы, хоть и маленький, но всегда оберегает малыша, защищает его от петухов, когда они залезают в загон для кур, помогает выбраться из колючих веток крыжовника, когда они собираются скушать несколько вкусных ягод. Юнги, видя то, как сильно и незаметно для самого себя страдает Чонсок из-за его сыночка — любит альфу. Любит, потому что он умный мальчик, несмотря на свой возраст — сообразительный, добрый и храбрый. Конечно, зачинщиком всех их «преступлений» чаще всего выступает Юнтэ, омежка всегда умудряется выйти сухим из воды. Он лишь обнимает Чонсока за шею и кусает за маленькое ушко совсем по-детски. Чонсоку сейчас три с половиной года, Юнтэ месяц назад исполнилось три. Они растут так быстро, словно время течёт мимо них. Альфы обеих семей едва успевают находить детские вещи, как, спустя несколько месяцев — нужно искать новые, на размер больше. Юнги улыбается, смотря на сына и радуется тому, что ростом он будет явно, как его отец — высокий и длинноногий. Такие омеги всегда красивы и смотреть на них — одно удовольствие. Сам Юнги вспоминает свою бедную молодость, ведь ему пришлось покорять сердце Тэхёна своими короткими ногами, а Тэхён в свою очередь никогда не говорил, что на ноги омег он смотрит и обращает своё внимание. Но мужа поддерживает, кивает важно и поджимает губы, мол, да, ты прав, как и всегда, конечно. Намджун, сидя на кухне, поджимает губы и думает, как же ему заставить Чимина говорить. Как, чёрт возьми? Если каждый раз тот умудряется избежать разговора и ходит закрытый в своих мыслях чуть больше трёх лет. Иногда, по виду Чонгука можно понять, что альфа никогда не открывался ему. Казалось бы, самому родному человеку — Чонгуку. Тому, который всегда рядом, который поддерживает поглаживаниями по плечам, обнимает со спины и шепчет, что он — их опора, их скала и стена. Как Намджун должен сломать эту стену? Получится ли у него? Попробовать стоит. Он должен помочь другу, члену семьи. И если сейчас Джин настаивает взглядом, когда как раньше бросал незначительное «поговори», то сейчас альфа понимает — ситуация становится крайне серьёзная. Альфа неспешно завтракает и видит, как Джин собирается к Чонгуку. Он одевается легко, ведь на улице уже лето, а днём будет очень жарко. Джин обещает, что скажет Чимину прийти к ним, якобы у них должен состояться важный разговор по поводу вылазки в город. Намджун на такой план кивает и идёт умываться. Он не знает, с чего бы ему начать. Как завести разговор об этом? Чимин приходит спустя час с таким взглядом, словно знает, о чём пойдёт разговор. Он разувается на крыльце, моет руки и садится за стол на кухне, видя, как Намджун крутится около тумбы, а после на стол отправляются пару тарелок со скудной закуской. Туда же отправляются две стопки и бутылка алкоголя. — А Тэхён где? — спрашивает Чимин, даже не здороваясь. — Сегодня без него, — Джун пожимает плечами. Ему абсолютно не хочется насильно тянуть всё щипцами из Чимина, он видит нахмуренный взгляд альфы, видит его осунувшееся со временем лицо. И это скорее от усталости, моральной тяжести, которую он тащит на себе, в себе, держит, запирает на ключ и никому не даёт заглянуть. Они приглушают первую стопку, вторую, спустя время — третью. Молчат. Поговорить бы о своей семье, той, что рядом с ними сейчас: обсудить успехи Чонсока в изучении букв, порадоваться за Юнтэ, который начал красиво рисовать карандашами, только вот… Это не то. И Чимин, и Джун понимают это. Альфа сидит ещё некоторое время, трясёт ногой под столом, а после поднимается и уходит до гостиной. Он ковыряется на полках, ищет маленький альбом, зажимает в пальцах и возвращается обратно за стол. Садится поближе к альфе, протягивает дорогую сердцу вещь, наполненную болезненными воспоминаниями. — Думаешь, стоило пить? — интересуется Чимин, вскидывая брови. — По-другому у меня не хватит смелости поделиться этим, — Джун кусает губы и видит, как бережно пальцы Чимина пробегают по обложке. На первой фотографии сам Джун с Джином, молодые, словно эта фотография сделана лет пятнадцать назад. Теперь отчётливо видно, как апокалипсис отпечатался на них. Чимин никогда не задавался вопросом, а изменились ли они с Чонгуком также сильно? С фотографии смотрит молодая пара, крепко обнимающие друг друга альфа и омега, счастливые до ужаса, аж глаза искрятся от чувств. На следующей фотографии стоят только Джун и Тэхён, оба в очках, халатах, показывают знак пис и широко улыбаются, обняв друг друга. Словно поймали их неожиданно и за делом, рассмешили и поставили друг к другу. Плечом к плечу. Всегда так было, так и продолжается сейчас — Тэхён всегда поддерживает Джуна. В любом предложении он видит только плюсы, всегда согласен с его мнением, прислушивается, поддерживает. Тэхён и Джун — самые лучшие друзья, такой дружбы Чимин никогда не видел. Никогда. Они друг за друга горой, со сбитыми кулаками и временем, прошитым ужасным прошлым. Через многое они прошли? И всё ещё вместе? Они невероятно сильны. На следующей фотографии можно увидеть Юнги со светлыми волосами, Джина с небольшим животиком и их альф, стоящих рядом. Уже и не верится, что такое было раньше. Около них яркие вывески, наверняка в тот день играла громкая музыка, а на площади так много людей, что сейчас это представить уже невозможно. Они скучают по тому времени, все скучают. Когда можно было выйти на улицу спокойно, дойти до кафе, купить себе что-нибудь вкусное и сладкое, не столь полезное для организма. Когда можно было пройтись по тихому и спокойному парку, посмотреть на маленькое озеро. Когда можно столкнуться с прохожим и получить в ответ короткое «извините», а не быть сожранным заживо. Казалось, это было так давно… Чимин листает страницы с фотографиями, замечает их маленького сына: сначала на руках у родителей, потом на коленях, после — стоящего самостоятельно на своих двоих ножках. Пак стирает улыбку с лица, когда на следующей фотографии — он сам. С Чонгуком. В тот самый вечер, когда они жарили мясо, слушали музыку и играли, танцевали, веселились. На фотографии Чонгук спит, уткнувшись носом Чимину в шею, обняв ладонями свой живот, а сам альфа почему-то смотрит вниз и широко улыбается. Наверняка, подловили момент, потому что Чимин был тогда очень пьян и не помнит всего этого. Только вот фотография такая уютная, домашняя. Темно, видны их лица, отблеск оранжевого огня на коже и широкую улыбку Чимина, пусть тот и не смотрит в камеру. Чонгук тут такой смешной, с пухлыми щеками, круглый, нежный. Сейчас-то он худой, восстановивший тело после родов. Пак кусает губы и проводит пальцем по лицу Чонгука, спящего, чувствующего себя надёжно в его объятиях — крепких, заботливых. Доверяет ему, как же чертовски сильно он доверяет ему, доверяет свою жизнь, жизнь их сына, вкладывает в руки сердца и души, потому что уверен — без него жизни нет. Конечно, рядом будет сын и надо будет стараться защитить его, только вот кто положит ладонь на плечо, кто поцелует в щёку, кто обнимет ночью? Альфа переворачивает страницу и усмехается, на следующей фотографии только Юнги и Тэхён, оба стоят посреди улицы в свете вечернего солнца. Омега обнимает свой большой живот и улыбается широко, не подозревая о том, что, буквально, спустя два часа у него начнутся схватки, а к утру он родит омегу. Тэхён тогда едва ли не поседел, ведь отказывался отходить от своего омеги. Всё, что могли с ним сделать — выставить за дверь. Воспоминания эти дороги сердцу, ведь только по этим фотографиям вспоминаешь мелочи. Мелочи, которые, как оказываются, бывают очень важны. Вот на одной фотографии видно пару деревьев, а ты знаешь, помнишь их сладкий запах, помнишь насекомых, летящих к сладко пахнущим деревьям. На другой фотографии видно старую футболку, которая кочевала от одной семьи, а после — к другой, памятная вещь. На следующей фотографии видно несколько детских игрушек, сшитых с любовью, связанных долгими холодными ночами зимой, сделанных с нежностью. Видно каждую чёрточку, любая тропинка становится самой знакомой, любой листочек, изогнувшийся от ветра добавляет шарма фотографии, ведь ты помнишь, как дул тогда ветер, как срывал с головы кепку и её приходилось придерживать рукой. На следующих фотографиях можно увидеть расслабленного, счастливого Хосока. А Чимин, смотря на это, знает, что бета, пусть и не имеет какого-то отличительного, яркого запаха, но всё же он пахнет старыми книгами, анальгином и аспирином. Может это просто связано с тем, что он вечно находится в медпункте и оказывает всем помощь, что тело впитало в себя этот запах? Чимин не знает. Он поднимает взгляд на Намджуна, хочет сказать ему спасибо за то, что они хранят такие воспоминания. Он бы и сам с Чонгуком хранил это, только вот маленький Чонсок однажды нечаянно разбил их полароид. Починить не получилось, найти новый — тоже. И столько боли в маленьких глазках, даже едва видные слёзы, губы его дрожали вместе с подбородком, а сам он всё время тянулся к осколкам, чтобы собрать их. Конечно, его такого переживающего обняли и сказали не волноваться и не плакать, пусть на сердце и было обидно. — Я до сих пор себя ненавижу, — бросает Намджун, видя, как взгляд Чимина меняется на удивлённый. — Ты- — Ненавижу. Чувствую огромную вину вот здесь, — он прикладывает ладонь на грудь в области сердца, сжимает ткань, словно задыхается, — никогда не прощу себя. Даже… не за то, что хватило смелости поднять пистолет и застрелить его, а за то, что позволил всему этому произойти. — Откуда ты знал, что это вообще может произойти? — спрашивает Чимин. Он откидывается на спинку стула и переводит взгляд на светлый потолок, ища на нём трещины. — Я мог держать его около себя, мог взять на руки и убежать с ними, — Джун же наоборот опускает взгляд в пол, словно придавленный болью и смотреть на что-то у него просто не хватает сил, — какой из меня лидер? Когда я даже собственного сына не смог спасти. Когда мой омега переживает чудовищную боль. У Чимина на языке крутится лживое «ты не виноват». Но ведь… виноват. Он, правда, мог сделать что угодно в тот момент, только реакция была замедленной, чувства словно отключились, все мысли вылетели из головы. Чимин знает, какого это. — Я ненавижу себя, — Джун замирает, застывает, вздыхает тихо и поворачивает голову в сторону Чимина, всё ещё молчит, а после добавляет, — ты ведь меня понимаешь? Ким видит, как альфа напротив него вздрагивает, видит кучу эмоций на его лице: растерянность, осознание, гнев, боль… Он видит всё это, ничего не говорит, потому что не нужно. Чимин не маленький ребёнок, он всё понимает. Джун в свою очередь понимает его боль. Принимает, готовится выслушать, всегда был готов. С самого начала, когда они ехали в машине, Чимин укрывал Чонгука одеялом, а Джун смотрел на него в зеркало заднего вида и давал понять: будет рядом, выслушает, поддержит. — О, да, блять, — не сдерживается Чимин. Он усмехается по злому, поворачивает голову в сторону Намджуна и сжимает руки в кулаки, отчего едва не скрипят суставы, — я тебя чертовски сильно понимаю. — Почему не рассказал Чонгуку? — Джун чувствует, как от боли и алкоголя у него начинает болеть голова. На улице постепенно становится жарче, альфа уверен, погода ещё разыграется к обеду и духота будет стоять ужасная, — думаешь, не поймёт? Испугается? Не поддержит? — Зачем ему знать? Что изменится, если я расскажу ему, Джун? Он будет презирать меня, ненавидеть, бояться. — Он уже боится. Когда ты уходишь в свои мысли и буквально меняешься на глазах. Ты думаешь, мы совсем слепые и ничего не замечаем? Совсем ничего не видим? За кого ты нас принимаешь, Чимин? — Намджун качает головой и тянется к стопкам и бутылке, ещё наливает, поворачивает голову в сторону Пака, который смотрит исподлобья, виновато. — Мы с Чонгуком поехали в Пусан на поезде — там живут наши родители, — Чимин кусает губы, вертит в руках пустую стопочку и зажимает её меж пальцев, рассматривая своё отражение, — он пошёл к своим родителям, а я к своим. На улицах было… странно. Не так, как обычно. Было много военных и я, честно сказать, подумал, что на нас напали или в стране чс, не задумывался вообще ни о чём в тот момент. Мне нужно было проверить папу, он болел последний месяц — проблемы со спиной. — Тебе пришлось его убить? — напрямую спрашивает Джун, пытаясь выцепить в глазах Чимина согласие, отрицание — любую эмоцию. Только вот получает долгий холодный взгляд, который меняется после на более грустный. Пак с хлопком ставит стопку на стол и хмурится, прижимает пальцы к переносице, растирает кожу с силой. Он кусает губы, а после усмехается и долго качает головой в отрицании. — Папа уже был мёртв, когда я пришёл. Как и отец, — Чимин чувствует дикую дрожь в теле и страх, он впервые расскажет кому-то об этом, впервые поделится своим самым большим страхом с кем-то, — мой младший брат. Это он сделал с ними. Его руки и лицо были в крови. От шока и горя я не мог придумать ничего лучше, кроме как сомкнуть руки на его шее и начать душить. — Чимин- — Знаешь, что самое поганое? — Пак переводит взгляд в потолок и выдыхает тяжело, — я даже блять не могу быть уверенным, что он был мертвецом. — Конечно, он им был, — Джун выглядит озадаченным и с непониманием смотрит на Чимина, — ты сказал, что его лицо и руки были в крови, значит он был заражён. — А что, если… подумай хоть на минуту о том, что если какая-то часть в его голове, в его мозгах, — альфа поднимает указательный палец, тыкает в свой висок с силой, злостью, едва сдерживая себя от удушающего, ползущего по груди гнева, — была против этого. Если он не хотел этого? Не хотел кусать и умирать? Он попал под горячую руку и мне просто- — Остановись, — Джун чувствует гнев, понимает отчасти его переживания, кладёт руку на плечо и сжимает с силой. Взгляд его отражает сожаление и сочувствие, он крепче сжимает пальцы и передаёт всю заботу и поддержку, — он уже был обращён в монстра. Ты сделал всё правильно. Твоей вины в этом нет. — Я всегда любил его, — Чимин опускает взгляд на свои ладони с подрагивающими пальцами, лежащими на коленях. Альфа облизывает губы и чувствует, как проклятая, предательская влажная пелена застилает глаза, а ресницы дрожат, — всегда защищал перед родителями, относился к нему, как к самому лучшему другу. Дороже его у меня были только родители. Я в тринадцать осознавал, что отдам жизнь за него. Он был самым дорогим и родным человеком для меня, не считая Чонгука, — влажная дорожка покатилась по щеке, а голос дрогнул. — Ты ни в чём не виноват, — шепчет Джун, пытаясь поймать взгляд альфы и заставить посмотреть его на себя, — слушай меня, пожалуйста. Я знаю, что говорю, я понимаю тебя, как никто другой. Ты сделал всё правильно. — Ты не считаешь меня убийцей? — Чимин поворачивает голову в сторону альфы, который замирает под его взглядом. Наверное, у него был такой же взгляд после убийства своего сына. Такой же тяжёлый, полный боли, надежды, осознания взгляд. С таким же раздраем он выглядел? Так же страдал и убивался? Он понимает Чимина, он любил Джина и их сына также. Настолько сильно, что готов отдать за них жизнь, закрыть их своим телом, получить пулю или укус. Это совсем не страшно, но так легче. Ты прикрываешь их, защищаешь, даёшь шанс убежать и спрятаться, не видишь того, как их убивают. Джун видел. Принимал в этом блядское участие. — Не считаю. Повторюсь: ты сделал всё правильно, — Ким по родному стирает мокрую дорожку с щеки Пака, хлопает по плечу и видит в глазах то, чего сам хочет достичь — облегчение. Конечно, это не полное облегчение и никакой камень с души не падает, плохие мысли не пропадают за одну минуту или сутки, это совсем не так. Но после поддержки от честной правды наступает лёгкое облегчение. Становится чуточку легче дышать, словно лёгкие до этого были завалены валунами. А один человек убрал пару валунов с его груди и воздух стал поступать, желанный кислород, отчего дышать стало легче. — Спасибо, — шепчет тихо Чимин, смущённо смотря в стол и не желая поднимать взгляд на Намджуна. — Тебе стоит рассказать Чонгуку. Ты же сам понимаешь, что таким своим состоянием делаешь ему больно, — альфа всё ещё крепко сжимает плечо Пака, не убирая ладони, — а он найдёт слова, которые ты хотел бы услышать. Это же твой Чонгук. Что он сделает? Бросит тебя? Уйдёт? Это не те времена, когда бы он взял ребёнка, вещи и ушёл от тебя, подав на развод. Это, блять, практически конец света. Куда он уйдёт? — Но и принять это он не сможет. Я бы не смог, — Чимин наконец смотрит в глаза Джуна, видя там лёгкую усмешку. — Не попробуешь — не узнаешь, — альфа пожимает плечами и садится, облокачиваясь спиной на стул. — Вечно ты любишь повторять эту фразу, — Чимин тянется к стопке, сам наливает им, опустошает её и едва заметно вздрагивает, морщась, — Чонгук прибьёт. Сказал, что уйду решать дела, а сам приду домой подпитый. — Заметь, главное, что не подбитый, — Джун слабо хихикает, видя лёгкую улыбку на лице друга, — как там Сока-а? Скучаю по сорванцу, хотя не видел его всего лишь день или два. — Приходи, посидишь с ним. Гук будет благодарен, — Чимин улыбается уже широко, ведь думать о сыне без улыбки — просто невозможно, — он пришёл к нам среди ночи, лёг в середине и началось: надо лечь на один бок, потом на другой, потом поближе ко мне, но со мной не нравится, надо поближе к Чонгуку. Мы молились, чтобы он побыстрее уснул. Джун смеётся, потому что это приятно слушать, такие разговоры ему нравятся очень сильно, он бы хотел всю жизнь слушать лишь про детей и их милые, забавные поступки. Тем более от таких родных малышей, которых они сразу же приняли в своё сердце. Пусть малыша Юнги они начали любить раньше, но ребёнка Чонгука не могли оставить без должного внимания. Чонгук буквально их талисман со своей силой в глазах, пусть и вперемешку со стеснительностью и робостью. Джин говорит, что этот омега может стать характером сильнее, чем он сам. Намджун верит Джину. Всегда верил и будет верить. Хоть и понятия не имеет, как они все так легко приняли их в свою семью. Наверное, Джуна поразило то, как Гук постоял за себя в том доме на берегу океана, как не постеснялся кинуть первым, что было в руке, защищая себя и своего малыша. Такой милый. Смешной. — Хочешь, отоспись в зале, потом пойдёшь домой. Я вот хочу сходить к Хосоку, давно к нему не заглядывал. Он небось в своём кабинете уже пылью покрылся. — Или полностью пропах анальгином, — Чимин кивает, поджимая губы. — Разве? Я думал, он аспирином пахнет. — А чем пахнет аспирин? — Может… аспирином? — Джун морщит брови и смотрит на Чимина. — Нам нельзя пить, — Чимин качает головой и поднимается на ноги, слегка покачиваясь, — пойду домой, подумаешь, ну получу немного, да и всё. Не будет же целый день орать, — смеётся Пак, направляясь к двери. Джун убирает пустые тарелки и стопки в раковину, идёт за альфой. На пороге кивает ему, прощаясь, ничего не отвечает на ещё одно «спасибо», а сам же переодевается и идёт к другу. У дверей беты он видит одного из охранников ворот, что сегодня находится не в смене. Тот приглаживает рукой коротко стриженные волосы и вздыхает так, словно набирается смелости. — Джексон? Чего тут делаешь? — спрашивает Джун, подходя к молодому парню и кладя ладонь ему на плечо, отмечая про себя, что он слишком тактильный сегодня для чужих плеч. Может, проблема в том, что он немного пьян? — О, лидер, да я к Хосоку-хёну хотел заглянуть, нужны таблетки от простуды. — А ты простудился? — Нет, моему отцу нездоровится, — Джексон пожимает плечами, и они вместе заходят в кабинет. Хосок занят тем, что протирает пыль на подоконнике, широко распахнув окно и проветривая помещение. У него сегодня должен быть выходной, но он, как и любой человек, преданный своему делу, продолжает трудиться. Около него стоит ведро с мутной водой, в руках тряпка, несколько книг на полках стоят на столе, видимо маленькие полочки Хосок тоже хотел протереть. В кабинете витает слабым ароматом свежести, жаль только, что лёгкого ветерка нет, было бы легче. Закрой он окно, станет очень душно. — Хосок-а, мы к тебе, — альфа даёт о себе знать, проходя и садясь на кушетку, пока Джексон остаётся у двери и немного мнётся. — М? — Хосок поворачивает голову и улыбается, — привет, что-то случилось? — Отцу всё ещё нездоровится, — Джексон смотрит на бету с лёгкой, виноватой улыбкой, — я пришёл за ещё одними таблетками, если можно. — Хм, можно, я выпишу тебе и сходишь на склад. Бета проходит к заваленному стопками тетрадей столу и ищет бумажку. Пишет пару лекарств, на обратной стороне расписывает дозировку приёма, ставит свой отличительный почерк и отдаёт молодому альфе в руке, видя, как тот в уважении немного склоняет голову. — Если ему станет совсем плохо, то лучше приводи ко мне, посмотрим, что с ним, — бета поджимает губы, а после улыбается на то, как альфа охотно кивает и спешит покинуть кабинет. Хосок проходит к распахнутому окну, он снова берёт тряпку, мочит её в ведре, выжимает и кидает с брызгами на подоконник, принимаясь с силой надавливать на мокрую ткань и оттирать пыль. Видно, как Джексон спешит убежать на склад, где на входе переговаривается с охранником и стреляет у него сигаретку. Бета так и находят самого себя — три минуты протирающим одно и тоже место с лёгкой улыбкой на губах. — Хороший он парень, — начинает подозревать Джун, а потому проговаривает как бы между делом, посматривая на свои пальцы. — Хороший, — соглашается бета. — И омеги у него нет, — Джун вскидывает взгляд на замершую спину Хосока, который оборачивается медленно к альфе и скрещивает влажные ладони на груди. — К чему ты клонишь? — Сколько можно оставаться в одиночестве? Он молодой, выносливый- — Старый извращенец, — Хосок возмущается достаточно громко и шумно, он тянет тряпку, кидая её в Намджуна, который едва успевает спрятать своё лицо, — господи, о чём ты только думаешь. — Так о тебе и думаю же, — альфа кидает тряпку обратно и видит, как Хосок отворачивается с хмурым выражением лица. — Он ребёнок. — Он на шесть лет младше и, поверь мне, уже явно не ребёнок. — Джун, сейчас положение в мире настолько шаткое и ужасное, что встречаться бете с альфой — не нужно. Альфам нужно искать омег и создавать с ними семьи, рожать детей, чтобы попытаться восстановить хоть малый процент населения. Каждые омеги и альфы на счету. — Ты ошибаешься, Хосок, — Джун осматривает хмуро спину парня, кусает губы и решает продолжать, решив, что молчание — это побуждение к продолжению ответа, — сейчас положение шаткое настолько, что ты, блять, даже не знаешь, проснёшься ли завтра или нет. Сможешь ли прожить ещё хоть месяц или год. Мы не сможем воссоздать человечество, пусть наши омеги хоть и рожают по десять детей. Не сможем, Хосок, потому что этим детям нужна будет защита, а мы сами себя едва можем защитить. Никто не выживет, это лишь вопрос времени, когда и как мы умрём. — Хочешь сказать, что спустя столько времени ты даже ни разу не хотел завести ребёнка? Я имею в виду ещё раз, — Хосок поворачивает голову в сторону альфы, который опёрся руками о свои локти и скрестил пальцы, смотря задумчивым взглядом в пол. — Не хочу. Лучше уж дожить свои дни с чувством и насыщением, чтобы перед смертью не жалеть ни о чём. Хосок кивает, отворачивается обратно к окну и видит, как молодой альфа Джексон идёт к воротам, которые видны хорошо из его окна, как занимает свою позицию, беря в руки ружьё. Может и правда стоит? Попробовать? Рискнуть? Совсем немного, но скрасить свою жизнь появлением этого яркого и лучистого альфы в своей жизни. Пусть и младше, да, но если он ему нравится и это взаимно, то почему бы не стоит послушать своё сердце? Голова ведь будет говорить словами Намджуна и упрекать, а сердце, оно совсем лёгкое. Только ключом дверцу открой, и оно улетит, словно есть огромные крылья. Хосок тяжело вздыхает и позволяет себе улыбнуться, когда видит, что альфа невзначай поворачивает свою голову к его домику. И всё же. Перед смертью не надышишься, Хосок.

***

— Какая буква? — Ну па-а-а. Юнги вздыхает хмуро, скрещивает руки на груди и качает головой, когда маленький омежка отодвигает от себя книжку с некрасивыми буквами и умилительно строит губки, заламывая бровки. И ведь действительно, стоит этому маленькому сорванцу чуть надуть губы и взгляд сделать влажным, так все оказывались у его ног. Все, кроме Юнги. — Я не твой отец, со мной это не прокатит, — омега качает головой и слышит хныканье со стороны малыша, который, увидев отца, срывается со своего места, едва не падает, слезая со стула и несётся сломя голову. — Что такое, кто за тобой гонится, кто обижает моего сыночка? — Тэхён поднимает сына на руки, кусает за щёку и прижимает к груди, слыша его визгливый смех в своё ухо. Малыш смотрит с улыбкой и любовью в лицо отца, зарывается коротенькими пальцами в волосы Тэхёна, чуть потягивает на себя и хихикает с его сморщившегося на секунду лица. Альфа входит с сыном на руках на кухню, видя, как Юнги закрывает книгу и откладывает её на другой край стола. — Поговори с ним, он меня совсем не слушается, — Юнги дует губы, делая вид, что обижается, а сам принимается за готовку обеда. Ему нужно сварить суп и после сходить на огород, чтобы очистить его от всех сорняков. — Как так? — Тэхён вскидывает брови, поддерживая игру мужа, — Юнтэ, папу нужно слушаться, всегда. Он всегда говорит полезные вещи. — Но там буквы, — омежка дует губы и обнимает отца за шею, цепляясь за него, как клещ. Тэхён вздыхает, чтобы продолжить свою речь, как слышит настойчивый стук в дверь. Также, с сыном на руках, альфа идёт открывать. На пороге слегка уставший за утро Чонгук и у его ног Чонсок, держащий в руках пару цветочков. Альфа запускает их в дом, опускает сына на ноги, наблюдая с лёгким прищуром за своим потенциальным зятем. Тот дарит один цветочек маленькому омеге, а другой цветочек несёт Юнги. Омега на кухне от удивления распахивает губы, вытирает руки полотенцем и присаживается к мальчику, беря цветок и притягивая того к себе, чтобы шумно поцеловать в щёку. Цветочек он ставит в стакан с водой и улыбается, нахваливая альфу. — Вот, хоть Чонгук воспитает нормального альфу, который знает, что нужно омегам, — Юнги поднимает указательный палец, смотря на мужа, который сдерживает смех и подходит к тумбе, отнимая полотенце, самостоятельно принимаясь за готовку. — Это не я, это сынок повторяет за своим отцом, — Чонгук с улыбкой садится на стул, вздыхая. — Тем более! — Юнги вскидывает ногу, легонько пиная стоящего рядом Тэхёна по икре, — слышал? А где мои цветочки? — Чимин подставил, так подставил, — Тэхён звучит совсем мученическим голосом, едва сокрушаясь на альфу, который вечно его подставляет в чём-то. То, вот, цветы подарит, то побалует чем-нибудь, то словом хорошим подбодрит — всегда всё отлично делает и великолепно поступает со своим омегой. По словам Юнги Тэхён просто отвратительный альфа, глупый, необразованный, ничего не умеет и как только бедный несчастный Юнги согласился с ним встречаться. Только вот в далёкое прошлое, когда они познакомились, именно Юнги старался его добиться, ведь Тэхён был красивым альфой, умным, имел успех среди омег, а Юнги, он был другим. Ниже ростом, худее, чем остальные, бледнее, чем остальные, грубее, чем остальные. Его язык был слишком язвителен для простых альф, которые чувствовали себя неудобно рядом с Юнги, ведь омега задевал их гордость. Тэхён же чувствовал себя прекрасно рядом с омегой, он смеялся на каждый подкол и обидную шутку, потому что для него лишь на поверхности лежали все эти обидные слова. Юнги для него как ёжик, прячущийся за колючками, на самом же деле скрывая нежное, тёплое нутро. По ночам, когда Тэхён притворяется спящим (если действительно не спит на тот момент), он чувствует, с какой нежностью его тело, волосы или лицо гладят тонкие, длинные и холодные пальцы Юнги. То, как он вздыхает — почти отчаянно в такие моменты, как прижимается ближе, зарывается носом в его шею, чтобы ярче и лучше чувствовать запах своего альфы. Всё это побуждает в Тэхёне огромную и безграничную любовь к своему омеге. Он прячет свои искренние чувства от всех, хоть для Тэхёна они видны, как на ладони. Всё слишком очевидно. Сейчас же у них маленький сынок, отнявший на родах Юнги почти все силы и едва не забравший его жизнь. Тэхён сидел тогда под дверью родовой палаты, он каждой клеточкой тела ощущал болезненный стон, вздох, крик своего любимого. Тэхён кусал губы и пальцы в кровь, оставляя синяки, чтобы не сорваться к нему, ведь хотелось быть рядом, хотелось поддержать, потому что его мальчику было больно. Юнги же маленький и хрупкий, его трогать лишний раз страшно, боишься, что сломаешь. Тэхён бережёт его, бережёт их сына, что сейчас смотрит на Чонсока с улыбкой и протягивает ему новый камень, найденный на дороге. Тот переливается красивым отблеском от солнца, светящего через кухонное окно. Чонсок с улыбкой крутит камень, что-то говорит Юнтэ, пока Чонгук и Юнги переговариваются о ближайших планах на неделю. Ещё бы позвать Хосока, Чимина и семью Ким, чтобы быть полным составом. Тэхён заканчивает готовку, любезно кормит гостей, с улыбкой наблюдает за тем, как его сын управляется с большой ложкой, иногда попадая мимо рта и пачкая себе щёки. Юнги для этого рядом, он вытирает краем полотенца лицо малыша, пока тот отмахивается и продолжает есть. Альфа улыбается, смотря на то, как аккуратно старается есть Чонсок, он иногда посматривает на папу, всё так же забавно вскидывая бровки и заставляя умиляться с этого. Они обедают неспешно, ведут переговоры о планах, о прошедших днях, пока не виделись. После обеда Чонгук зовёт сына домой, пока тот хмурит бровки, явно расстроенный и недовольный тем, что ему придётся идти домой и оставаться без своего друга. Мальчик натягивает на ноги обувь со слезами на глазах, дышит тяжело и шумно, на крыльце успевает даже всхлипнуть, пряча ладонями глазки, больше не в силах сдерживать свою тяжёлую боль. На том же крыльце Чонгук садится, сажает сына на колени и крепко обнимает, на самом деле не совсем понимания причину его слёз. Может, мальчика что-то расстроило? А может он его обидел как-то? Чонгук чувствует присутствие Юнги за своей спиной, оборачивается, светя удивлённым взглядом, а после наклоняется к сыну, мягко целуя его в волосы и убирая маленькие, влажные ладошки, которые тот прижимает сразу же к груди. Гук стирает ладонью щёки сына, вытирает под носом и обтирает свою руку о штаны. — Что случилось? — Чонгук боится сказать вслух что-то большее, ведь слёзы его родного сына едва ли вызывают слёзы у него самого. И голос сразу становится жалобным, дрожащим, малыша хочется покрепче обнять, лишь бы тот перестал ронять маленькие слёзки. — Я хотел поиграться, — лепечет мальчик и снова всхлипывает. Чонгук поджимает губы, ведь это именно то, чего он боялся. Его сердце сейчас сжимается от боли и трепещет, потому что малышу нужно большее внимание от детей, ему нужно окружение, а он собирается забрать его домой, отрывая от единственного друга. Омега вздыхает тяжело и с любовью, нежностью смотрит на сына, собираясь сказать, что маленькому омежке нужно побыть со своим папой, но его прерывает Юнги. — Так пойдём, поиграешь ещё. Чего плакать-то, — Ким садится рядом с Чонгуком, тянется ладошкой к спине малыша, поглаживает, успокаивая. Чонсок же переводит взгляд на своего папу, а Гук готов сейчас малышу разрешить буквально всё, абсолютно что угодно, пусть только попросит. — Если дядя Юнги не будет против присмотреть за вами двумя, — мягко отзывается Чонгук, видя робкую улыбку на губах сына. — Дядя Юнги не против, — улыбается сам Юнги в ответ, — ведь с вами поиграет дядя Тэхён. Чонгук смеётся, целует сына в щёку, чувствует, как тот нежно обнимает его в ответ, прижимаясь маленьким тельцем к нему, как сразу же начинает что-то щебетать в ухо, забывая об одной мысли и сразу переходя к другой, слегка путается в словах и не перестаёт улыбаться. Чонгук счастлив, ведь видеть его такого — вдохновлённого, радостного, счастливого — самое важное для омеги. Юнги сидит на крыльце совсем рядом, едва касаясь плеча Чонгука. От омеги исходит приятный запах свежескошенной травы и влажного, чистого постельного белья, распространяясь около парня, затапливая лёгкие Чонгука. Омега кладёт голову на плечо друга, прижимаясь к нему боком, пока Чонсок вырывается из рук папы, снимает обувь и убегает в дом с хихиканьем. Там же слышится хихиканье Юнтэ, который громко зовёт отца. Чонгук прикрывает глаза, чувствуя, как надёжная ладонь Юнги поглаживает его спину. Тэхён им не мешает, лишь закрывает дверь и громко шумит, бегая за детишками, решившими поиграть в гостиной. — Чем-то обеспокоен? — Юнги тянется к своим губам пальцами, ковыряя сухую кожу, на что Чон легонько бьёт его по ладони и обнимает друга за пояс, чувствуя острую нужду во внимании. У него, несомненно, достаточно много внимания от сына и Чимина, но вот так просто посидеть на крыльце тёплым летом, послушать шелест листьев от тёплого и лёгкого ветерка, вздохнуть от духоты. Её немного, и они будут умирать от жары, трудиться в поте лица и спать намного меньше, чем зимой. Зима, несомненно, хороша, но Чонгук больше любил лето. Ему казалось, что лишь летом и весной он делает много полезных дел, не сидя на месте, когда как зимой ему приходится только выполнять бытовые задания, да и заниматься чтением книг, воспитанием ребёнка и пошивом какой-нибудь одежды или игрушек. Но вот так, сидя с дорогим сердцу другом Чонгуку нравится. У него повышается настроение, появляется толика наслаждения и отдыха. Юнги вздыхает, так и не дожидаясь ответа. Он поворачивает голову в сторону Чонгука и внимательно смотрит в его глаза. — Что тебя тревожит? — мягко спрашивает Юнги, проявляя себя сейчас совсем иначе, нежели, чем со своим мужем. Он старше Чонгука, поэтому хочет быть для него таким же надёжным плечом, как Хосок или Джун. — Ничего, — также мягко отвечает Чонгук, вздыхает полной грудью, но всё ещё молчит. Он смотрит в глаза омеги ещё раз, понимает, что Юнги на его ложь никогда не купится, а потому встаёт и заглядывает в дом, говоря сыну, что папа заберёт его вечером. Он целует его ещё раз, обувается на крыльце, видит Юнги, который стоит с тяпкой и собирается идти на свой огородик за домом. — Чонгук! — кричит Юнги, видя, как омега поворачивает к нему уже около дверей ворот, — недосказанность когда-нибудь нас погубит! — Надеюсь, не сегодня! Чонгук кричит с лёгкой улыбкой, выходит и закрывает за собой, решая отправиться домой. Парень поднимает взгляд к солнцу, что слепит глаза и прикрывает лицо рукой. На улице не так много людей. Некоторые пожилые альфы и омеги прогуливаются, здороваются, желают хорошего дня. Всё, как и всегда. Посаженные деревья растут, зелёные дорожки обрамляют дома, слышится звуки домашних животных со дворов, смех детей, голоса подростков. Чонгук полюбил это место, этот лагерь. Он считает его своим домом. Каждая тропинка знакома ему, в каждом доме ему будут рады, ровно, как и сам омега, готовый оказать помощь любому члену лагеря, своими словами или действиями. Он также, как и Джин, ходил к своему соседу, пожилому альфе, помогал ему со стиркой, готовкой и уборкой. Только вот последнюю зиму старичок не пережил, скончался в своей постели, во сне. Чимин тогда сказал, что он получил достойную смерть, ведь умереть от старости сейчас, в этом мире, практически невозможно. А Чонгук, честно признавая сам себе, может поклясться, что ему умирать сейчас очень страшно. Он понимает, что любыми возможностями будет цепляться за жизнь. Сколько он прожил? Чуть больше двадцати всего лишь. Так мало для этого мира, ведь некоторые доживают и до семидесяти, восьмидесяти. Чонгук хочет дожить хотя бы до сорока, чтобы увидеть, как сын повзрослеет, как вытянется в росте, чуть изменится в лице, запах его будет проявляться более ярче и сильнее. Интересно, он и дальше будет бегать за Юнтэ? Может они и правда смогут быть вместе когда-то? За тяжёлыми мыслями Чонгук и не осознает, как быстро доходит до их дома. Здесь цветёт вишня и яблони, они распространяют свой аромат по всему двору и саду, Чимин находится в гараже, чинит машину. У него грязные руки, футболка пропиталась потом, а сквозь бровей залегла задумчивая складка. Омега делает пару шагов внутрь гаража, кладёт ладонь на щёку парня, наклоняется, легонько целует в губы и смотрит на него с улыбкой. — А где Чонсок? — спрашивает Чимин, беря в руки тряпку и вытирая руки. — Захотел остаться с Юнтэ, Тэхён играется с ними, вечером заберу его, — Чонгук облокачивается на машину и осматривает гараж, отмечая здесь сильную духоту, — не хочешь пойти отдохнуть или покушать? — Нет, я не устал, — Чимин чешет шею пальцами, а после снова наклоняется к инструментам, принимаясь за работу, — что будешь делать? — Поработаю в саду, приготовлю ужин, — Чонгук кладёт ладонь на плечо Чимина, поглаживает мягко, смотря на него с улыбкой, а после уходит домой. Он переодевается в более грязную одежду, которая позволит ему ковыряться в земле. Омега копается в палисаднике, вырывая сорняки и поливая цветы, которые должны вырасти. Он смотрит на окна, которые выглядывают с его стороны и хмурится, думая, что их нужно помыть. Без Чонсока под ногами скучно, грустно и очень тихо. Чонгук привык к тому, что сын сидит или бегает рядом, заваливает его кучей вопросов, а потом убегает к отцу, доставая того вопросами. А сейчас без него непривычно настолько сильно, что омега первый час порывается пойти обратно за мальчиком, но понимает, что не стоит. Чонсоку нужно внимание не только со стороны родителей, хоть сверстник у него всего один, к малышу альфа сам тянется, часто просит родителей отвести его к Юнтэ, чтобы рассказать что-то новое, что узнал от родителей или поделиться какой-нибудь игрушкой, которая ему самому надоела. Маленький альфа был привязан к Юнтэ, говорил иногда только о нём, когда сильно скучал и практически умолял родителей отвести к другу. И как тут не послушаться? Никакие дела не стоят главнее этого маленького командира, который по дороге будет бежать впереди родителя, показывать пальцем на прилетающих птиц или насекомых на дороге. И ведь на всё обратит внимание, всем улыбнётся. Чонгук решает заканчивать с прополкой пораньше, ведь нужно побыстрее принять душ и приготовить ужин, а после сходить за сыном, чтобы было ещё не совсем темно. Гостеприимность Юнги и Тэхёна не знает границ, но Чонгук слишком зависим от сына, чтобы долго находиться вдали от него. Хоть и идти до дома Кимов буквально чуть больше пяти минут. Дома Чонгук включает свет, принимает душ, зачёсывая влажные волосы назад, переодевается в чистую одежду и идёт на кухню, доставая кусок рыбы и овощи. Он слышит, как в дом заходит Чимин, как тот вздыхает, снимая грязную одежду и сразу же уходит в душ, потому что за день пропах потом, лёгкой усталостью. Чон укладывает на противень овощи и рыбу, отправляя всё в духовку, сам тянется к другой полке, проверяя наличие муки, ведь хочется испечь что-нибудь вкусное и сладкое, даже простой пирог или маленькие булочки будут как раз кстати, чтобы выпить с чаем. Чимин приходит после душа в одних шортах. Он набирает воду в стакан, пьёт, утоляя жажду и садится за стол напротив парня. — Без него непривычно тихо, — замечает альфа, улыбаясь и прикусывая нижнюю губу. — И мне, — Чонгук смотрит в сторону Чимина, а после поднимается со своего места и идёт к нему, чтобы сесть на колени. Стул чуть поскрипывает с их веса, Чимин привычно укладывает руки на талию омеги, прижимая того ближе к себе, пока сам Чон поглаживает щёки альфы, наслаждаясь их гладкостью. — Побрился? — Ага, — Чимин поворачивает голову, целуя Чона в открытую ладонь, улыбается, потому что омега прижимается к нему всем телом, обнимает за шею, утыкаясь в неё же носом. Они сидят так несколько секунд, Чонгук наслаждается запахом альфы, прикрыв глаза, пока Чимин поглаживает его спину, иногда переходя на бедро, после снова возвращаясь к спине. Он не перестаёт касаться его тёплого тела кончиками пальцев, даря ему заботу, пока Чонгук шумно сопит ему в шею. — Ты повзрослел, — делится омега, поднимая голову и всматриваясь в лицо своего парня, — так сильно отпечаталась забота и ответственность? — А ты с годами только хорошеешь, — Чимин наклоняется вперёд, кусает омегу за плечо и снова опирается спиной на стул. — Что бы сказали твои родители, если узнали, что стали дедушками? — Чонгук задаёт вопрос чисто из интереса, но никак не ожидает увидеть залегшую тень боли в глазах альфы. Тот смотрит в другую сторону, усмехается так наигранно, что хочется толкнуть в плечо, ведь он скрывает что-то. Продолжает скрывать что-то, что сидит в его груди и змеёй медленно пожирает. Не рассказывает, потому что не доверяет? Боится за него? Чонгук, честно сказать, иногда думает о том, что его парень — полный эгоист. Он хочет напомнить ему, что в настоящих отношениях так не делается, ты либо один переживаешь что-то, сам с собой, но тогда не получая никакой поддержки и любви, либо делишься, получаешь поддержку, совет, любовь. Молчание не всегда приводит к лучшему исходу. Чонгук понимает это, но сам же молчит. Не говорит, что состояние его альфы пугает его, настораживает, хотя столько раз пытался поделиться этим хоть с кем-то. Даже сегодня, когда Юнги был готов выслушать его, когда был совсем рядом, прижимаясь к его боку, Чонгук боялся сказать истинную причину своей настороженности. Ответа на вопрос Чонгука не следует. Молчание и правда убьёт их. Вкусный запах рыбы разносится по кухне, а омега спешит встать с коленей, чтобы достать противень и переложить еду в большую тарелку. Чимин рядом, прямо позади, обнимает за талию, целует в шею, заставляя тело покрываться мурашками. Чонгук ведёт плечом, хихикает от щекотки, чувствуя, как настойчивые и требовательные пальцы парня подбираются прямо к рёбрам. Запрещённый метод, Пак Чимин, вы рискуете остаться без пальцев. — Попробуй, — Чонгук поднимает горячий кусок рыбы, зажимая пальцами. Они испачканы в лёгком соке и жиру, но Чимин пробует, не брезгуя, да и с чего бы ему вообще брезговать. Желудок альфы урчит, а Чонгук усмехается, — вот и отлично, если вкусно, отложу немного Юнги и Тэхёну, а то они сегодня покормили нас. — Хорошо, я пойду оденусь, — альфа ещё раз чмокает парня в шею и уходит за своей одеждой. Чон в это время накладывает кусочки рыбы и овощей в маленькую кастрюльку, закрывая её крышкой и заворачивая в полотенце. После сам идёт переодеваться, зная, что Чимин успеет стащить с тарелки пару кусочков запечённых овощей. На улице стало прохладнее, тише, солнце исчезло за высокими воротами, поэтому на дороге практически темно. Они идут в обнимку, хоть Чонгук и зажимает кастрюлю в руках, но Чимин обнимает его за талию и шагает рядом с ним, пиная редкие камешки. Запах цветущих деревьев разносится по лагерю и дышать становится приятнее, без чувства, что они заперты здесь, как птицы в клетке. На крыльце дома Кимов много обуви, парни сразу понимают, что не первые гости тут. Они ожидают услышать крики малышей, когда разуваются и входят в дом, но царит тишина. И где все? Чимин проходит в гостиную, видя, как на диване лежат два мальчика, прижавшись друг к другу, укрытые лёгким одеялом. А на кухне сидят все остальные, Джин с Джуном, Хосок и хозяева дома. Чонгук передаёт кастрюлю, здоровается с остальными, садится на стул, подавляя зевок. — Они давно уснули? — Недавно. Мы вкусно поужинали и отрубились, загоняли они меня сегодня, просто ужас, — Тэхён говорит шёпотом, качает головой, получает благодарную улыбку от Чонгука. — Будете партию с нами в карты? — Джун старается взглядом никак не показывать, что он знает о Чимине, старается не смотреть на парня слишком откровенно и открыто, Чимин и сам его взгляда избегает, пожимает плечами. — Одну или две, мы немного подустали сегодня, — Чонгук снова укладывает ладонь на плечо своего альфы, словно чувствует, что там какая-то тяжесть, а потому лёгкими поглаживаниями ему хочется эту тяжесть убрать. — Тогда последнюю и по домам, — Джин тоже выглядит сонным, моргает через раз, часто и шумно зевает, прикрывая рот ладонью. Юнги уходит вскоре в душ, ведь первым выходит из игры. Он целует Тэхёна в макушку и ласково обзывает неудачником, на что альфа тихо смеётся и обещает всех победить. Только вот наоборот — проигрывает. Юнги забирает своего сына в спальню, потом помогает Чимину, пока альфа обувается и стягивает с себя кофту, укрывает Чонсока. Чимин кивает и берёт спящего сына на руки, выходя на улицу и прощаясь. Они идут с Чонгуком неспешно, медленно. Альфа крепко прижимает к себе сына, что сопит в его руках, сжимаясь, пока Чонгук хватается за локоть мужа и улыбается, продолжая идти рядом с ним. — Знаешь, я тоже так делал в детстве. Засыпал в комнате родителей или в зале, чтобы отец отнёс меня в мою кровать, — Чонгук улыбается Чимину, смотрит на сына с любовью. — Тебе повезло. Меня просто будили и говорили идти в свою кровать. — Это слишком жестоко, — Чонгук усмехается, давит улыбку и поправляет кофту Чимина, которая укрывает тело маленького спящего альфы. Чонсок дёргает ножкой, а Чонгук покрепче обхватывает обувь мальчика, что несёт в руках. — Луна сегодня светит ярко.

***

Когда наступает кровавый рассвет, птицы потихоньку просыпаются ото сна, на траве остаются влажные капли росы, лагерь вздрагивает от крепкого сна, просыпаясь под вой сирены. Той, что предназначена лишь на крайние случаи, опасные, на те случаи, которые будут связаны лишь со смертью. Намджун резко садится, когда слышит дикий вой, от которого становится страшно, паника поднимается волнами, оседая в груди. Джин рядом подскакивает, натягивая первую попавшуюся одежду и бросаясь за сумкой — сложить некоторые вещи. В их дом кто-то настойчиво стучит, а сам Джун едва может резко взять себя в руки. На пороге оказывается взволнованный Джексон, держащий в руках дробовик. Он прибежал от ворот, весь запыхавшийся и до ужаса напуганный. — Там было так много мертвецов, мы бы не перестреляли их, я должен был включить сирену, лидер! — Джексон кричит, срываясь, вытирает лоб ладонью, ведь с него градом пот холодный течёт. — Кто может, пусть остаётся у ворот, остальных соберём в машины и откроем те ворота, что в противоположной стороне — нужно вывести всех! Джин появляется на пороге с собранной сумкой, он сразу же бегом срывается в гараж, заводит машину и выезжает, а после уже бежит в соседние дома, чтобы забрать с собой омег, пожилых стариков и подростков. Он видит, как от непонимания большинство людей выходят на улицу, как стоят на дороге и с тревогой, страхом и болью смотрят на ворота и стены. Это должно было их защищать, они верили в это, а сейчас не верят в то, что нужно убегать. Джун подхватывает винтовку из кладовки, забирает патроны и убегает, ни разу не посмотрев в сторону своего омеги. На это времени абсолютно нет. Около ворот уже стоят несколько альф, дрожащих от страха. Их взгляды заволокло пеленой волнения, той самой, когда знаешь — назад пути нет. Они либо умрут прямо здесь, либо успеют сбежать. Только вот от рёва мертвецов Джун понимает, сбежать все — они не успеют. Некоторые омеги забиваются в своих домах, отказываясь выходить, ведь этот звук пугает их, а они, найдя спокойное место, уверены, что смогут прожить ещё. Джин умоляет и одновременно кричит, вытаскивает под локти буквально тех, кто не хочет спасаться, но и тех, кто уверен, что их не спасти. Омега видит, как из дома выбегает Хосок, кидает сумку в свою машину и подобно Джину, начинает забегать в дома, сажая всех, кого поместит, в машину. Джин во всё горло кричит о том, что уходить они будут через противоположные ворота. В доме Кимов происходит суматоха из детского плача и едва ли не ужасающей ссоры, когда Юнги не сдерживается, влепляет пощёчину Тэхёну и почти приказывает ему быть рядом со своей семьёй и не бросаться в лапы к смерти. Только вот, кто бы его ещё слушал. Потому что, посадив своих омег в машину, Тэхён целует каждого в щёку, старается не обращать внимания на умоляющий взгляд Юнги, на плачущего сына, который беспрестанно повторяет свою мантру и зовёт его, закрывая ладонями ушки. Юнги тяжело дышит в машине, видит, как некоторые люди просто срываются на бег, кусает свои губы, заводит машину со слезами на глазах и уже выезжает в конец улицы, где стоят остальные машины, готовые ехать. Люди кучкуются, прыгают в машины на задние сидения, сажая друг друга на колени, большинство залезают в кузова пикапов, сидят на коленях, прижимая к себе всё то, что успели взять. Юнги не видит никого, не видит своих родных, свою семью. Он лишь слышит, как его мальчик плачет, ничего не говорит, когда в его машину начинают садиться. Он только облегчённо вздыхает, когда на заднее сидение садится Хосок, ведь уступил свою машину он другим людям. От беты пахнет диким страхом, Юнги понимает этот запах, потому что сейчас и сам находится на грани истерики. Ему всего лишь нужно быть уверенным, что Тэхён вернётся, ведь несмотря на то, что маленький сын плачет от страха, его нужно прижать к своей груди. Только вот Юнги готов бросаться в огонь за своим любимым. — Сядь за руль и возьми Юнтэ на колени, мне нужно идти, — Юнги берёт пистолет под сидением и вылезает из машины под крик и ошарашенный взгляд Хосока. — Не глупи! Вернись в машину! Ким уже срывается с места, ничего не слышит, старается не обращать внимания на общий плач, старается не вбирать в себя страх. Он видит, как в дальней машине сидит Чонгук, прижимая к себе Чонсока, который также, как и его сын, плачет от страха и затыкает уши ладонями. Джун с группой людей постепенно отходят от ворот, альфа постоянно оглядывается, стараясь понять, уехала ли основная часть. Он пытается выцепить взглядом Джина, но абсолютно его не видит, а потому ему сейчас, прямо сейчас, в эту секунду, становится так больно и страшно. Он без поддержки, хоть рядом и стоят альфы, дрожащими руками держа оружие. Они все знают, что продержаться не смогут и выстоять против толпы невозможно, а потому страх их осознанный. Кто-то бубнит под нос молитву, пока руки Джуна касается холодная ладонь. — Пошёл вон в машину! — Намджун не сдерживает злого крика, потому что подошедший Чимин готовится встать рядом, — ушёл отсюда или я сам тебя пристрелю! У тебя там сын, делать здесь нечего, быстро ушёл отсюда! — Намджун, я- — Пошёл. Вон. Быстро. Бегом, сказал! Чимин кусает нижнюю губу, качает головой и чувствует удар в скулу, который получил от злого, как чёрт, Намджуна. Альфа сжимает руки в кулаки и хочет ударить ещё, только вот Чимин сплёвывает кровь и смотрит так, словно чувствует себя виноватым. — Проваливай, Чимин, серьёзно, сейчас не время для геройства, — Джун качает головой, — когда эти твари вломятся, вы должны открыть ворота и уехать. Эти ублюдки забегут сюда, какая-то часть побежит за вами. Лучше сиди в машине и отстреливайся. Если мы откроем ворота прямо сейчас, мрази побегут в обход и просто сожрут всех, а так, хотя бы, есть шанс. Хотя бы у ваших детей. Поэтому пошёл вон, — Джун сплёвывает, кусает щёку изнутри и совсем не ожидает того, как крепко его обнимет Чимин в эту секунду. Тот задыхается, ведь хочет сказать многое, на языке вертятся все слова, но паника и боль слишком явные, чтобы он мог связать хоть что-то. Поэтому уходит в молчании, крепко держа ружьё в руках и залезает в кузов своей машины, зная, что внутри за рулём сидит Чонгук с Чонсоком на коленях. Так ему немного спокойнее, и он сильно благодарен Джуну за это, ведь он действительно готов был остаться с альфой, прямо там, стоя в одной линии и встречая своим телом мертвецов. Джин помогает омегам залезть в машины, как видит злого и одновременно расстроенного Юнги, держащего в руках пистолет. Он ловит его за руку, притягивает к своему телу, не даёт вырваться, ругается, что омега поступает просто безответственно по отношению к своему ребёнку и загоняет того в машину, прося не выпускать его. Пока Юнги колотит кулаком по стеклу, удерживаемый другим омегой и проклиная Джина, сам Ким давит истерику в груди и идёт к тому, чья спина выпрямлена. Рядом с этой спиной видно другого альфу с красной макушкой, что также держит в руках ружьё и даже не собирается уходить, как бы сильно Джун не кричал на него. Плечом к плечу. Тэхён только отвлекается на секунду, тянется ладонью к груди, в кармашке обычно лежала фотокарточка Юнги. Только вот сейчас на нём одежда другая, никакой фотокарточки и в помине нет, а в голове только его умоляющий взгляд и слёзы. Как назло, счастливые моменты с его любимым словно пропали из мыслей, стёрлись, исчезли навсегда. Вот бы ещё раз его улыбку увидеть, смех услышать, почувствовать тепло его рук холодными ночами. Прижать к себе, не отпускать, даже если возмущаться будет. Украсть минуты уединения только для себя. Ещё раз бы увидеть сына, что волнительно плакал в момент их прощания. Что тянул свои руки к нему, сонный и не понимающий, что происходит. Тэхён кусает губы от сожаления и тысячу раз шепчет короткое «прости», словно это хоть как-то поможет, хоть кому-то. Они все находятся у края противоположных ворот, готовые сражаться и убегать. Несмотря на все мольбы людей к всевышнему, к их громким молитвам, проклятиям и слезам, к вою от страха и отчаяния, Джину хочется заткнуть свои уши. Он подходит к спине Джуна и смаргивает слёзы, готовый встать рядом. — Уходи, — Джун поворачивается к парню, когда чувствует его запах, наслаждается, возможно, последние минуты своей жизни, смотрит в родные глаза. Так много хочет сказать ему, о многом поговорить, возможно, ещё раз попросить прощения. — Я останусь, — Джин пытается говорить твёрдо, но губы его дрожат, взгляд мечется от Тэхёна до ворот, до мужа. — Пожалуйста, — Джун смягчается, делает лишь один шаг назад, — ты лидер. Для них, для меня. Веди тех людей. Ты знаешь, где может находиться другой лагерь, ты можешь их спасти. — Без тебя, — Джин качает головой и чувствует, как альфа кладёт пальцы на его щёку, как поглаживает коротко и наклоняется, вжимаясь носом в его волосы, чтобы вдохнуть полной грудью родной запах, — я не уйду без тебя. — Я их не оставлю, — Джун кивает рукой на тех оставшихся альф, которые также, как и он, собираются жертвовать своей жизнью, чтобы спасти любимых и родных. Те, кто улыбались когда-то, увидев на улице, сейчас стирают капли пота со лба от дикого волнения и не отвлекаются ни на что. — Уезжай, веди их. Забери Тэхёна. Я люблю тебя, Сокджин. Джун кусает свои губы, смаргивает слёзы, которые появились от вида его мужа, стоило лишь взглянуть на него разок. С непониманием на лице, растерянный, с влажными глазами. Он прижимается к нему своими дрожащими губами, наконец-то начиная осознать, что всё, это конец, последняя встреча с ним. С тем человеком, который помог ему пережить страшное, не ушёл и продолжал любить до сих пор. Это расставание режет им сердце тупым ножом, выдирает клапаны без наркоза и рвёт, мечет, убивает. Джин не может сдержать дрожь своего тела, пока прижимается ближе, отчаянно и так страшно. Бросить бы всё. Вернуться только в прошлый вечер, когда он обнимал его перед сном, когда они смеялись и шутили, когда целовались, стоя на кухне. Ещё раз, только немножко дайте побыть им вместе, ведь расставаться не так просто, как хотелось бы. Попробуй теперь, оторви его от того альфы, который все эти годы был рядом, ходил молчаливой тенью иногда, а иногда выходил вперёд, защищая и прикрывая своей спиной. Он и сейчас стоит так же, хочет защитить своих людей, но ведь ничего не должен им. Кем он себя, чёрт возьми, возомнил? Героем? Джун ласково проводит пальцами по щекам любимого, вытирает слёзы, которые Джин больше ни от кого не прячет. Как ему жить с этой разлукой, с этой болью в груди? Зачем? Они вздрагивают, когда слышат, что ворота сломаны. У них есть несколько секунд, чтобы уйти. Джин срывается на плач, прижимает ладонь к губам, потому что слышит крики альф, борющихся со страхом, стреляющих куда попало, не особо целящихся. Он видит толпу мертвецов, он чувствует их гнилой запах. Они прижимаются друг к другу лбами, в последний раз. Без лишних слов разворачиваются оба, Джин тяжело дышит, стучит по машинам, призывая ехать, не оборачивается назад, боится смотреть, боится увидеть страшную картину, где его любимого уже не спасти, где на его тело наваливаются мертвецы, где они жрут его. Чимин поджимает губы, сидя в последнем кузове пикапа, держа ружьё наготове. Ему видно, как Джун расправляет плечи, как тяжело и твёрдо он шагает, как призывно кричит во всё горло, подзывая тварей к себе. Ему слышно, как хрустят камни под его ногами, он вдыхает эту силу, исходящую от альфы. Он подходит к Тэхёну, вскидывает ружьё и делает первый выстрел. Он силён духом, не боится тварей, что бегут на них. У него впереди только цель, к которой он идёт с распахнутой душой, с твёрдыми мыслями и болью на сердце. Он встречает это с широко отведёнными плечами, ровной спиной и острым взглядом. Он рычит на Тэхёна, который отстреливается рядом с ним, не собирается и шагу назад делать. Джун что-то говорит ему — Чимин не слышит. Он видит только, как сильно вздрагивает красноволосый альфа, как тяжело ему даётся первый вздох. Машины уезжают, Пак не хочет смотреть на это, но ему приходится. Альф кусают, те кричат от боли, хватает лишь пары секунд их конвульсий, чтобы те покачали головой, подняли её и во взгляде больше не было страха. Они продержались столько, сколько смогли. Но Чимин не может поднять ружьё, чтобы убить их, у него не хватает смелости на это. Он видит, как шагает Намджун, как первые мертвецы вцепляются в его руку, кусают, но он продолжает отбиваться до тех пор, пока сам не становится окружён этими тварями, кусающими его, жрущими его плоть, вырывающими её гнилыми зубами. Намджун закрывал Тэхёна, давая тому шанс убежать и Чимин, находясь в самой последней машине, тянет руку вниз, чтобы подать её подбегающему альфе. — Давай же! — Чимин кричит, что есть сил, тянется к нему. Тэхён действительно бежит изо всех сил, кусает губы и протягивает руку, обхватывая запястье Чимина, но внезапно вскрикивает, ведь догоняет мертвец, вцепляется в его плечо, кусает изо всех сил. Чимин просто не успевает взять ружьё в руки, уверенный, что легко и быстро успеет поднять Тэхёна, затащив в кузов. Не успевает. Альфа отпускает его руку, усмехается Чимину, достаёт пистолет и первым делом стреляет в подбегающего мертвеца, а после уж, дёргаясь от судорог, едва успевая, подносит пистолет к виску и делает последний выстрел, падая от пули. Его тело терзают подбегающие мертвецы, а Чимин понимает, что не может и пальцем двинуть от шока и боли. Он дышит через раз, смаргивает слёзы. Рядом с ним какой-то пожилой омега поднимает ружьё, стреляет за него, промахивается. В машине, сидя на водительском месте и давя на газ, глотает слёзы дрожащий Чонгук, успевший обрадоваться, что они спасут Тэхёна. Не успели. Потому омега больше не хочет смотреть назад, на ту толпу, что их догоняет. Он боится в мертвецах увидеть альф, которые защищали их. Он боится в мертвецах увидеть Намджуна. Тэхёна больше не увидит. Чимин кусает губы, качает головой, понимая и осознавая теперь, что с ними происходит и кого они теряют. А они действительно теряют, потому что, проезжая через лес, на их машины пытаются накинуться мертвецы, только теперь Пак, забирая своё оружие, не собирается отступать. Он вскидывает ружьё, давит на курок и оглушительные выстрелы разносятся по округе, пока все машины колонной продвигаются вперёд. Они не смотрят, куда едут, не знают, куда вообще стоит ехать. Они просто давят на газ, желая убежать от главного страха, спастись, скрыться и спрятаться. Отбивая цепляющихся за машину мертвецов ногами, Чимин всё ещё смотрит в сторону дороги, всё ещё надеется на что-то. Высокие стены пропадают за деревьями, их больше не видно, ровно, как и мертвецов, от которых они оторвались. Но им всё равно нужно ехать дальше, ехать до ближайшей заправки, не отвлекаться, не останавливаться. Они не могут быть уверены в том, что, остановившись, не набегут другие. А ведь набегут. Могут. Чимин падает на колени, переворачивается, садится на дно кузова, прислоняется спиной к машине. Альфа запускает пальцы в волосы и тяжело дышит. Сидящие рядом омеги всё ещё плачут, всё ещё дрожат от страха за свою дальнейшую жизнь. Что им делать? Куда ехать? У них шесть машин, шесть уставших водителей омег, за одной машиной сидит Хосок, за другой — Джин, за последней — Чонгук. Чимин понимает, что его омега наверняка всё видел, потому становится ещё тяжелее. Как ему смотреть в глаза Чонгуку? Своему сыну? Как смотреть на Джина, как смотреть на Юнги? На Хосока? Он должен был умереть там, вместе с ними, не отходя от Джуна и Тэхёна ни на шаг, только вот… всё же своя семья, свой омега, свой сын оказались дороже. А теперь не уберёг лидера, не помог Тэхёну. Практически убил этих двух людей. Заслуживает ли он такой жизни? На первой заправке он вылезает из машины и первое, что делает, берёт на руки сына, целует его лицо, а второй рукой крепко обнимает Чонгука, прижимая ближе к себе, желает заткнуть себе уши, чтобы не слышать его тихих всхлипов, желает успокоить его, чтобы не чувствовать эту дрожь. Они так и замирают, стоя втроём, обнимаясь, прижимаясь друг к другу и стараясь как можно тише пережить эту трагедию. То, чего они боялись, нахлынуло на них так быстро и стремительно, не давая опомниться, не давая собраться и быть готовыми. Многие омеги плачут, ведь потеряли самых дорогих сердцу людей — своих мужей, отцов, детей. Они не в силах справиться с этой болью, проклинают тварей, проклинают самих себя, что не остались с ними. Они всё ещё причитают о том, как им страшно, пока Джин с болью осматривает каждого жителя их лагеря. Он видит Хосока с уснувшим на его коленях Юнтэ, приобнимает бету, чувствуя поддержку в ответ. — Кому-то нужно оказать медицинскую помощь? — Хосок спрашивает это тихо, поглаживает по волосам омежку на его коленях, отрывает от него взгляд, — Джун… остался там? Джин кивает, отводит взгляд, стараясь проморгаться, потому что слёзы снова набегают на его глаза. Потому что рана не та, которая прекратится спустя час. Рана та, от которой истерика будет накатываться каждые полчаса, заставляя сухо рыдать, сгибаясь, прижимаясь едва ли не к самой земле. Ему бы вдохнуть поглубже, но лёгкие словно забило, закупорило, кажется, он больше ничьи запахи и не чувствует. — Тэхён тоже, — Джин не сдерживается, произнося это. Он всхлипывает шумно, прижимает ладонь ко рту, чтобы спрятать изогнувшиеся от страшных рыданий губы. — Господи… Хосок вылезает из машины, аккуратно укладывает Юнтэ на сидение и делает шаг к Джину, обнимая его за шею и прижимая к себе, также содрогаясь в рыданиях, как и сам омега. Напуганные, ничего не понимающие, они лишь живут в своей боли, что сейчас стала общей. Что им теперь делать? Как жить дальше без своей семьи? Юнги вылезает из машины последний, буквально чувствуя, что его там ждёт. Он не перестаёт плакать, но такой спокойный сейчас, без крик и истерик. Он лишь подходит к одной машине, к другой, ищет его взглядом. Боится, но так отчаянно хочет наткнуться взглядом на красную макушку, увидеть её мельком, сорваться с места и побежать в его объятия, прижаться к нему, молить простить за все обидные слова, которые он посмел сказать ему, посмел хоть как-то обидеть. Умолять простить за то, что никогда не говорил всё напрямую, что убегал от серьёзных разговоров, что бил, давал подзатыльники. И начать говорить. Говорить Тэхёну о том, что считает его самым сильным, самым умным, самым родным и любимым альфой. Что жить без него не может, что всегда ждёт и будет ждать, что любит его запах, без ума от его улыбки, весёлых глаз, задорного смеха. Без ума от него всего. Что хочется обнимать его, любить, говорить глупые вещи и больше не притворяться сильным. Ноги-то не держат, потому что дорогого сердцу альфы больше нет. Нигде нет. Юнги знает, что это значит, у него в голове набатом кричит о том, что альфы в живых больше нет. Только Юнги в это верить отказывается, он хочет думать, что альфа найдёт их, что он спас себя, сумел защититься. Омега видит Джина и Хосока, видит их содрогающиеся от рыданий плечи, он чувствует, как кто-то пытается поднять его, как какой-то пожилой омега хочет прижать его к своей груди, прошептав «сынок». Сынок. Его сын. Единственное, наверное, что осталось ему от Тэхёна, что он должен защищать и оберегать. Только вот боль настолько сильная, что Юнги отказывается подниматься с колен, он не знает, в чью грудь упирается его голова и кто поглаживает его плечи, он не слышит голоса, он лишь содрогается в рыданиях, затыкая себе рот. Лишь бы их сынок не услышал, как сильно его папе больно. Что малышу-то сказать? Как? Юнги не понимает, ничего не понимает и отказывается понимать, он давит свою боль, глушит, не хочет признавать, что остался один, без поддержки, без сильного плеча. Он впервые задумывается о смерти, он впервые настолько сильно сомневается в том, что должен жить. Только маленький Юнтэ, который напуган до смерти, нуждается в нём. Он будет плакать по папе, он будет тянуться, искать его, прямо как сейчас Юнги искал Тэхёна, так и мальчик будет искать своего папу. — Не успел, я не успел сказать ему, — Юнги отрывается от омеги, видит взгляд, полный замешательства, — не успел сказать, как он мне дорог. — Ох, малыш, — омега смаргивает свои слёзы и снова прижимает Юнги к себе, — поверь мне, он знал это. Ты сейчас нужен своему сыну. Ким понимает это, потому честно пытается успокоиться, но не может. Не может унять боль в груди, от отчаяния кусает губы в кровь и заламывает пальцы. Кому он теперь будет волосы красной краской красить? От кого теперь слушать интересные факты о химии, в которой сам ни черта не смыслит и не разбирается. От кого принимать вкусные обеды и яркие ухмылки? К чьей спине теперь прижиматься, когда голова завалена думами и тяжёлыми мыслями? Прости, Тэхён. Прости, Намджун.

***

Джин задирает голову наверх, долго смотрит на небо, которое затянулось тёмными тучами. Вот-вот пойдёт дождь, подарит им прохладу и облегчение от знойной жары, от которой спрятаться невозможно. Разве что под деревьями, в высокой траве, которая выросла за эти годы, но тогда нагрянут либо мертвецы, либо… охотники. Те самые каннибалы, которые охотятся, чтобы добыть себе еду и развлечения. Убивают свою жизнь, помогают смерти наконец принять их души, опускаются до тварей, которые в сто раз хуже мертвецов. Насилуют, убивают, мучают. Один отряд из омег, которые собирались искать еду месяц назад, но так и не вернулись, нашли. Нашли убитых, растерзанных, измученных. Со страданиями на лице, с болью. Джин тогда закрыл глаза и тысячу раз проклял себя за то, что не может быть достойным лидером для этих людей. Он должен вести их к жизни, спасти хоть от чего-нибудь, только вот сам посылает на верную смерть. Он и сам похуже убийцы будет. Похудевший, без улыбок и задора в глазах, вечно серьёзный, омега ночами не спит, кусает губы и ищет то место, в которое хочет привести оставшихся живых людей. Довести бы их только, ведь здесь и подростки, и совсем маленькие дети, плачущие от плохих условий, уставшие. Они все уставшие, ведь каждую ночь им нужно переезжать с одного места на другое, каждую ночь им нужно прятаться, сторожить, не спать сутками, зажимать ружьё в руках и быть готовым стрелять. Неважно, в кого: мертвеца или охотника. Каждую ночь им нужно быть начеку. Они голодные, уставшие, держатся на добром слове. Похудевшие, измождённые, без должной поддержки омеги, которые, честно сказать, уже готовы спустить курок и получить пулю в голову. Как двое пожилых омег, что не справились неделю назад, считая себя лишним грузом. Джин снова проклинает себя, за каждую душу, за каждую смерть, что лежит на его плечах, за смерть Джуна. Его лидера. Его альфы. Его мужа. Того родного человека, которого больше нет. Больше не чувствуется солёный запах океана, сырости после сильного ливня, ведь Джуна больше нет. Он не улыбнётся, не положит ладонь на плечо, не поцелует в макушку, не подскажет, как правильнее им поступить. Джин скучает. Скучает по тому человеку, которого больше нет в живых. И это намного тяжелее, чем скучать по тому человеку, который просто ушёл бы. Лучше бы Джун сел в машину, как проклятый трус, но был бы жив. Джин проклинает себя за это. За эти мысли. Его альфа — самый настоящий герой и лидер, несмотря на свой страх, он сумел отбросить плохие мысли, помог им уйти, защитил ценой своей жизни, а Джин только наблюдает за тем, как оставшиеся люди, которых его муж защищал — умирают. Погибают от плохих обстоятельств или от своих же рук. Джин и сам больше не излучает тот светлый и яркий запах ромашки, петрушки, свежих трав. От него ничем не пахнет, кроме как горьким сожалением и невыплаканными слезами. В ту ночь Хосок принимал его боль, принимал боль Юнги, плакал вместе с ними, не в силах понять, что всё это — правда. Не сон, а чёртова реальность. Их больше нет с ними. Джин больше не улыбается, ему незачем. Юнги похож на тень, крепко держащий около себя сына, не отпускающий ни на метр. Чонгук и Чимин стараются держаться, только вот на альфу давят все эти обстоятельства, давит ответственность, которую Джин перекладывает на него. Не специально, но это видно по взгляду, его словам. Чимин всё понимает и не винит Джина. Он винит лишь себя. Порой, ночами, когда сам вызывается дежурить, он смотрит с сожалением на спящего Хосока, который потерял Джексона там, смотрит на спящего Джина, который потерял Джуна там, смотрит на спящего Юнги, который потерял Тэхёна там и задумывается, что было бы, если он сам там остался. Чтобы тогда чувствовал Чонгук? Обвинял бы его? Проклинал? Мучался или жил, стараясь шагать смелее и храбрее, ведь на руках ребёнок, которого надо защитить. Никто из омег не жалуется на усталость, хоть они и делают многое, чтобы защитить себя и других. Никто не говорит о том, скольких они потеряли, есть ли вообще другой лагерь и смогут ли они до него дойти. Чимин думает, что они смогут. Джин думает, что другого лагеря попросту нет. — Возможно, мы дойдём не все, — сказал как-то Сокджин, продолжая чистить ружьё, — возможно, вообще никто не дойдёт. Но они продолжали двигаться в сторону запада, как и шли. Встречая на пути преграды, которые приходилось обходить. Они шли мимо зарослей и высокой травы, которая проросла в городах, мимо развалин, протухших тел мертвецов. Только природа восстанавливала себя сама: деревья стали расти быстрее, трава становилась всё выше и выше, вырастали кустарники, душистые цветы. Машины гнили и ржавели под палящим солнцем, здания застыли, измождённые обрушениями и завалами. Жизнь замерла. Остановилась. Только птицы прыгают с веток на ветки, поют песни, стрекочут соловьи, живут своей жизнью насекомые. Остались и некоторые животные, богом пойми как, выжившие. Дикие, неприрученные, страшащиеся. Их мертвецы не трогают, обходят стороной. Их добивают охотники, которым нечего есть. Их добивают и омеги лагеря, которые пытаются прокормить своих товарищей. Чонсок крепко обнимает отца и папу перед сном, ласково целует их в щёки, просит папу рассказать ему сказку и всегда боится засыпать. Боится проснуться от воя той страшной сирены, боится снова услышать оглушающий свист пуль над ушами, когда сам боязно прижимается к груди папы. Папа сказал ему, что дядя Тэхён и дядя Намджун защищали их, а после ушли. Они их больше никогда не увидят. А Юнги сказал сыну страшную правду о том, что его отец и дядя Джун погибли, защищая их. Юнтэ перестал улыбаться и радоваться мелочам. Этот мальчик больше не будет таким же радостным, как раньше. Он питает эмоции от папы. И если Юнги постоянно думает о Тэхёне, постоянно тонет в боли и переживает, то мальчик повторяет эти эмоции за ним. Часто плачет, жалуется на то, что голова после слёз сильно болит, спит беспокойным сном. Юнги находит кофту Тэхёна в сумке и впервые не хочет вжаться в одежду лицом, почувствовать запах Тэхёна, ощутить аромат дыма от костра, почувствовать запах дорожной пыли, песком оседающей на зубах. Тогда, когда он впервые понял, что его альфы больше нет, он бы, наверное, надел эту кофту на себя и сутками ходил в ней, не снимания. Но Юнги знает, кто больше всего скучает по Тэхёну. Кому больше всего не хватает его басистого пения, громкого, заразительного смеха, мягкого взгляда и объятий. А потому омега отдаёт кофту сыну, видя, как мальчик сжимает ткань в пальцах, как вздрагивает, прижимается к ней носиком, дышит так, а после поднимает полные слёз глаза. — Папой пахнет. Не отцом. Папой. Юнги кивает, натягивает кофту на мальчика, укрывая ею едва ли не с головой, обнимает и целует в ушко, приглаживая грязные волосы мальчика. — Представь, что это он тебя обнимает, — это всё, что говорит Юнги сыну, глотая свои слёзы, потому что его самого Тэхён больше никогда не обнимет. Чимин осматривает их территорию в один день, вскинув ружьё, ходит около разбитого лагеря, где стоят палатки, горит костёр вечерами, где жизнь продолжается. Омеги зашивают порванную одежду, готовят еду из тех продуктов, которые только могут найти, готовят из дичи, чистят оружия. Чонгук занят тем, что зашивает дыры на лёгкой кофточке сына. Совсем скоро наступит осень, резко похолодает, ребёнку нужно будет что-то носить более теплое, согревающее. Пак слышит шуршание в одном из магазинов, а потому спокойно и тихо идёт туда. Он проходит по рядам магазина с комиксами и книгами, прислушивается, аккуратно обходит стойки и замирает. Прямо посреди всего этого хаоса, без какой-либо защиты сидит его сын, ковыряясь с чем-то. Чимина охватывает дикая злость и паника, а ведь здесь мог бы быть мертвец или ещё кто, а он здесь совсем один. — Ты что здесь делаешь? — Чимин злой как чёрт, вздёргивает испугавшегося сына за руку. Он видит, как тот удивлённо поднимает бровки, застуканный за своим делом, как пугается от такого злого отца, его взгляда и ауры, — почему убежал от папы? Чонгук наверное и не заметил, что сын не рядом, склонившись над кофтой с иглой. Конечно, надо быть внимательным, чтобы пальцы не исколоть, а маленький Чонсок вероятно был уверен, что не задержится надолго. Только вот он теперь быстро шагает за отцом, который крепко удерживает руку мальчика. Чонсок глотает слёзы обиды и утирает щёки, размазывая по ним грязь. — Что случилось? — Чонгук выглядит таким же удивлённым, когда видит эту картину. Чонсок проходит мимо папы, тяжело вздыхает, почти плачет, удерживается только не пойми от чего. Не даётся ему в руки, не говорит о том, что случилось, идёт к Юнтэ. Они о чём-то переговариваются, маленький омега обнимает его, привычно кусает за грязное ушко. Чимин уходит дежурить по своей территории дальше, пока Чонгук откладывает вещи и спешит за своим парнем. — Он напугал меня, — признаётся Чимин, когда замечает, что Чонгук идёт за ним, — я не хотел на него кричать. — Юнтэ отлично успокоит его. У нас ведь не особо это получается, — Чонгук подходит к Чимину, обнимает за талию и кладёт голову на плечо, прикрывая глаза, — где он был? — В том магазине, — Чимин кивает головой в сторону, а после они идут туда, осматриваются, понимая причину. — Возьми их, отдай ему, — Чонгук протягивает пару комиксов с потрёпанными страницами, но яркими, красочными картинками, — когда-то мы и сами любили это. Мы не должны отнимать у него это. — Я знаю, — альфа кусает щёку с внутренней стороны, сжимает комиксы в одной руке и тяжело вздыхает, — мы и так многое отнимаем у него. — Разве это мы виноваты, что сейчас есть мертвецы и охотники? — омега делает несколько шагов вперёд и снова обнимает альфу за талию, — я скучаю по нашему дому. Скучаю по своим родителям, по твоим. Скучаю по Тэхёну и Намджуну. — Я тоже, — Чимин целует парня в макушку, отбрасывает ружьё и комиксы на стойку, чтобы крепко обнять своего омегу и прижать к себе, — я должен рассказать тебе кое-что о своём брате. Чимин и сам не понимает, почему это срывается с его губ именно сейчас. Он планировал продолжать молчать и никогда не рассказывать об этом Чонгуку, никогда не раскрывать ему этой тайны. Джун другое. Джун настоял сам, он всегда старался вывести его на этот разговор, а Чонгук молча принимал это состояние Чимина, не задавал лишних вопросов, не грыз мозги этим. Он лишь иногда старался выйти на него разговорами, вывести, немного расшевелить и задеть. Чимин не поддавался, уходил глубоко в свои воспоминания, молчал. А сейчас, словно смелости набрался. На самом деле альфа боится, сейчас как никогда боится смерти, что окружает их, ходит за ними по пятам, не отпускает, дышит в спину. Вдруг не успеет сказать Чонгуку об этом? Это ведь нечестно по отношению к своему омеге. — Я знаю, — прерывает Чонгук. Он поджимает губы и поднимает голову, внимательно смотрит в глаза Чимина, — прости. Джун рассказал мне. — И ты… молчал? — Пак распахивает от неожиданности губы, поражённый этим. — Он рассказал мне через неделю, о том, что ты поделился с ним этим. Ты должен был сказать мне об этом сам, раньше, — Чонгук ни в коем случае не обвиняет альфу, но всё равно поджимает губы, светит потухшим, уставшим взглядом. — Почему ты молчал? — А что мне было говорить? Ты сам умалчивал об этом столько лет и не хотел делиться. Чего ты боялся? — омега проводит руками по спине и плечам Чимина, перекладывает ладони на его щёки, буквально заставляет смотреть его смотреть в свои глаза, — ведь ничего не изменилось, родной. Я по-прежнему сильно люблю тебя и благодарю всех, что ты выжил тогда и находишься сейчас рядом со мной. Я люблю тебя. — Спасибо, — Чимин должен был сказать в ответ, что тоже любит, только вот мысли путаются в голове, — я не хочу твоей смерти. Её я не переживу. — Придётся, — неожиданно твёрдо говорит Чонгук, крепче сжимая его щёки, — если что-то случится, ты должен быть рядом с Чонсоком. Так же… так же поступлю и я, если что-то случится с тобой. — Откуда в тебе столько смелости? Посмотри на Юнги, он буквально ищет смерти, хотя должен помогать сыну расти. — Юнги не ищет смерти, она сидит у него в голове. Он либо сам доведёт себя, своими мыслями, действиями, нежеланием жить, либо специально нарвётся на кого-нибудь. — Будь с ним рядом, — просит Чимин, продолжая поглаживать пальцами талию своего омеги, едва не смыкая на ней пальцы в круг — так сильно Чонгук похудел. Альфа чувствует его ладони на своих щеках, целует в них, прикрывает на секунду глаза, боится, что эта минута уединения может стоить им жизни. — Пойдём к сыну, — просит Чонгук, который после всего случившегося не хочет оставлять маленького альфу одного надолго. — Мне нужно осмотреть ещё территорию за домом, я скоро вернусь, — Чимин наклоняется, целует Чонгука в лоб. — Я хочу с тобой, — Чон не настаивает, но по его взгляду понятно — один Чимин не пойдёт. Они берутся за руки, спокойно идут по улице, обходя дом. Не разговаривают, придерживаются тишины, лишь сжимают пальцы, перешагивают через мусор и оба замирают. За домом раскинулось небольшое озеро, вдалеке видны деревья. Сейчас, отбросив все мысли, они бегом срываются к воде, бегут наперегонки, не собираясь уступать, поступают подло, перепрыгивая через балки и добегая до самого озера. — Постой тут, я проверю воду, — Чонгук замирает, берёт ружьё парня в руки и стоит на берегу, видя, как Чимин скидывает пыльные ботинки и задирает штаны до колен, ступая в воду. Едва тёплая вода покрывает его щиколотки, а после следующего шага — колени. Чимин понимает, что если сделает ещё несколько шагов вперёд, то вода будет ему по самую грудь. Одежду мочить не хочется, поэтому он возвращается, раздевается быстро под пристальным взглядом Чонгука, который сканирует его, а после раздевается сам. — С ума сошёл? Не заходи пока в воду, — Чимин хмурится, едва ёжится от лёгкого ветерка и снова ступает в воду, слышит плеск позади себя, закатывает глаза и оборачивается, — и правда, когда ты вообще слушался? — Я тысячу лет не видел озеро, перестань, — Чонгук отмахивается, ступает под водой, которая по пояс прячет его тело, а после тихо вскрикивает, ведь Чимин обхватывает его за талию и кусает за шею, позволяя себе мстительно улыбнуться. Чимин чувствует себя сейчас окрылённым, с распахнутой душой. Это не отменяет того факта, что ему по-прежнему грустно от смерти близких людей, но сейчас ему хорошо и спокойно, потому что Чонгук смотрит с улыбкой, наваливается ему на спину и подпрыгивает, обнимая руками за шею, а ногами за талию. Пак не сопротивляется, держит его под бёдрами и аккуратно шагает по дну, пока вода не доходит ему до подбородка. Он исследует берег, в шутку пару раз ныряет, заставляя Чонгука плеваться водой. Омега сам слезает с его спины, только притягивает альфу ближе к себе, обнимает, сжимая руки за его шеей в кольцо, прижимается своим голым телом к родному. Позволяет себе прикрыть глаза, слыша, как с ветки дерева срывается пара птиц, улетая на другое дерево. Солнце пробивается сквозь ветви и листья, оставляя на воде причудливые тени и блики, которые попадают по их телам. — Давай сделаем это прямо сейчас? — Чимин спрашивает тихо, кусает свои губы и смотрит на Чонгука, который лениво моргает от теплоты воды и тела альфы. Он перемещает свою голову и упирается в лоб Пака своим, открывая глаза. — Сделаем что? — Поженимся? — Что? — Почему нет? — Чимин видит удивление в глазах напротив, крепче обнимает парня, поглаживает его талию одной рукой, второй же гладит голую спину, — только мы вдвоём, никакой шумихи, нет лишнего внимания. Только вот кольца у меня нет. — Глупый, — Чонгук позволяет себе улыбнуться, он тянется пальцами к лицу, чтобы вытереть подступающие слёзы горечи, боли, потери, — с нами нет тех людей, которые могли быть рядом. — Но у нас есть мы, — Чимин ловит пальцы Чонгука одной рукой, зажимает его ладонь, укладывает на свою грудь, давая почувствовать частоту биения сердца, — у меня есть ты. Тот, кто смело шагает рядом со мной, при любых обстоятельствах находится рядом. Я живу ради вашей с Чонсоком улыбки, ради вашего тепла. — Хочешь, чтобы я расплакался сейчас? — Чонгук облизывает свои губы, держится, ведь на таких моментах он всегда был сентиментальным и сейчас еле сдерживает слёзы внутри себя. Они через столько прошли, что какие-то клятвы, по сути, не должны продирать его душу. Но они продирают. Прямо здесь, пока они голые, стоят по грудь в воде, обнимают друг друга, смотря в глаза. Пока птицы щебечут на ветках, осуждая их, пока солнце своими лучами хочет приукрасить их празднество. Лучшего момента для этого не найти. — Клянусь любить тебя в горе… — И в радости. — В богатстве, — Чимин улыбается, стирая первую слезинку с щеки Чонгука. — И в бедности, — Чонгук дрожит всем телом, прижимается ближе. — В болезни. — И в здравии. — Пока смерть, — Чимин вздыхает, видя ласковый взгляд напротив. — Не разлучит нас. — Согласен ли ты, Чон Чонгук, стать моим законным мужем и быть со мной, быть моей силой, моим светом, моей душой? — Согласен, — омега улыбается широко, — согласен ли ты, Пак Чимин на то, что я нагло возьму твою фамилию в своё законное пользование? Чимин усмехается, не сдерживает тихого смеха и широкой улыбки, кивает пару раз, всё ещё поглаживает его щёку, едва касаясь пальцами влажных волос. Смотрит с любовью, что у него есть, дарит всю её лишь ему одному. Думает только о нём, улыбается сейчас только ему, целует в щёку только его. — Скрепим нашу клятву поцелуем? Чонгук сам поддаётся, первый, ловит родные губы, прижимается своими. Он сминает пухлые губы, наслаждается их мягкостью и прохладой, млеет от влажного языка, что очерчивает его губы и проникает в глубину жаркого рта. Им тяжело оторваться друг от друга, но приходится. Чонгук всхлипывает ещё раз и прячет глаза на шее парня, всё ещё дрожит, разгоняя вокруг себя лёгкие и едва заметные волны воды. — Ну что такое, маленький мой? — ласково, тихо спрашивает Чимин, целуя парня в открывшуюся шею, — не переживай. Хорошо? Пойдём вернёмся за остальными и скажем, что тут есть озеро. Им нужно искупаться. Чонсока тоже нужно искупать. — Хорошо, — Чонгук вытирает лицо, ещё пару раз ныряет, с трудом натягивает на тело мокрую одежду. Возвращаются, держась за руки. Пока Чонгук говорит всем о том, что есть безопасное место и озеро, где можно искупаться, они делятся на маленькие группки, рискуя идти всеми вместе. Подхватывают чистую одежду, полотенца, мыла, приободрившись. Чимин же вылавливает сына, насильно берёт упирающегося ребёнка на руки, целует в щёки и отдаёт то, что тот совсем не ожидал увидеть. Мальчик сжимает комиксы в руках и широко улыбается. — Так много! — Все твои, — улыбается Чимин, передавая сына на руки Чонгуку, который уже держит на поясе сумку с одеждой для мальчика. Чимин подходит к Юнтэ, который сидит на заднем сидении машины, крутя в руках игрушки, которые ему отдал Чонсок. Сам же альфа посчитал, что ему эти игрушки не нужны, нужнее всего эти игрушки будут грустному Юнтэ. Юнги собирает вещи для себя и малыша, чтобы пойти вместе с Чонгуком к озеру. — Малыш, — легко зовёт омежку Чимин, видит его взгляд, улыбается, — я принёс тебе несколько интересных картинок. Чимин достаёт вторую стопку комиксов, протягивает всё это Юнтэ, который заинтересованно дёргает носиком, прижимает бумаги к себе, дышит их запахом, а после тянется к альфе, обнимая того за шею. Пак обнимает Юнтэ, прижимает к своей груди и ласково поглаживает по спине, даря омежке поддержку и тепло. Этот мальчик для него — словно родной сын. Он любит его также сильно, как и Чонсока, готов и его защищать, и оберегать, как родного. Поэтому всегда ищет игрушки им на двоих, одежду им на двоих, всегда крепко обнимает мальчика и надеется, что сможет хоть немножко подарить ему тепла. Любви от альфы, ведь любовь отца также важна для ребёнка. Мальчик благодарно жмётся ближе, цепляется пальчиками за его одежду, робко укладывает голову на плечо. Чимин не спорит, не отнимает его от себя. Он лишь прижимает ближе, гладит его, ласково целует в волосы и видит взгляд Юнги. Хочет прошептать ему сожаления, которые говорит каждый раз, но омега не позволяет. Качает головой, машет в сторону, и они идут к озеру. Чимин боится, что отнимает малыша у Юнги, боится задавить его своей любовью. Юнги не спорит, сам понимает, что его мальчику нужно крепкое плечо в этом мире, готовое защитить, если его самого не будет рядом. Юнги спокоен за сына. Около озера уже слышны всплески воды, поэтому Чимин останавливается, чтобы не смущать омег, которые на него внимания не обращают. Они все жили вместе, некоторые в одной машине и палатке. Сейчас для них нет особо стеснения, они лишь с наслаждением раскидывают руки по воде и впервые отдыхают, вернее, позволяют себе отдохнуть. Чимин отдаёт сына Юнги, тот раздевается и принимается раздевать и сына. — Зайди в воду и искупайся нормально, пока есть возможность, — Чонгук стягивает бельё, тянется к Чонсоку, беря голенького мальчика на руки. — Не хочу смущать остальных людей, — Чимин отмахивается. — Господи, кто на тебя смотрит-то, кроме меня, — Чонгук прижимает сына поближе к груди, заставляет того обнять себя за шею и поддерживает рукой под голую попку мальчика, заходя в воду. Чимин кусает губы, сидя на берегу, раздумывает несколько секунд, а потом быстро стягивает одежду и берёт мыло, заходя в воду и прикрываясь. Чонгук закатывает глаза, легко улыбается и наклоняет Чонсока, чтобы намочить его волосы. Он просит Чимина намылить ему руку, пока одной удерживает мальчика. Альфа мыло не отдаёт, сам мылит ребёнку волосы, моет ушки, шею. На поверхности воды вскоре появляются разводы от пены, пока они все моются, наслаждаясь умиротворением. Чонсок кочует с рук папы на руки отца, пока Чонгук моет свои волосы, а после мальчик снова держится за папу, пока Чимин втирает пену в волосы, откидывая голову назад. Чонсок шлёпает ладошкой по воде и счастливо взвизгивает, радуясь брызгам. Как мало ребёнку нужно для счастья. Всего лишь большое количество воды, в которой он видит своё отражение, видит причудливую пену и волны, которые создаёт около себя. — Я пойду к Юнги, подержу Юнтэ, помогу ему, — Чонгук оповещает мужа и вместе с сыном они аккуратно доходят до омег. Чистый Юнтэ сразу прижимается к Чонгуку, обнимая одной рукой за шею. Чонсок улыбается мальчику, гладит того по мокрым волосам, а сам дёргает головой, создавая брызги. Этот день был для них поистине удачным.

***

Прости, Хосок. Джин отказывается верить в то, что видит сейчас перед своими глазами. Он упал на колени, как только нашёл его и остальных людей из их группы, которая отправилась искать пропитание. Омега цепляется взглядом за его лицо, на котором отразилась мука, сам не сдерживая глухих рыданий. Скольких он ещё потерять должен? Скольких он ещё находить будет в крови, избитых и замученных до смерти? С застывшим выражением на лице. Они так много прошли с Хосоком, который до самого последнего момента оставался рядом с ним, который до самого последнего момента подставлял плечо и позволял ему одному видеть эти проклятые слёзы. Сокджин воет в голос, потому что сам заслуживает такой смерти. Лучше бы он лежал сейчас, замученный до смерти, со вспоротыми животом или горлом. Лучше бы над ним так издевались, а их бы не трогали. Они ведь наверняка пытались отбиться, но оказались слабее. Омега вжимается лицом в шею Хосока, не может удержать себя от судорожных всхлипов и той боли, что сидит у него в груди. Как же сильно он боялся отпускать его на эту охоту и как сильно он сейчас об этом жалеет. Лучше бы сам пошёл. К чёрту их маленький лагерь, который едва доживёт до следующего нападения, если он теряет дорогих сердцу людей. Они этого не заслуживают. Но разве кто-то спрашивает разрешения? Чимин сидит рядом, положив ладонь на плечо Джина, едва держится, чтобы самому не показаться слабым и не разрыдаться рядом с омегой, который всё продолжает вжиматься лицом в шею Хосока, словно пытается его заставить проснуться, очнуться от этого проклятого сна. Только вот больше не проснётся. Не очнётся. Навсегда закрыл глаза, обретя покой. Чимин помнит, как они впервые встретились с бетой, помнит его сонный вид, запах таблеток. Он помнит его пьяного, помнит его влюблённого, сонного, счастливого. Хосок и был таким. Жил, как умел, как научился. Сколько раз спасал его от каких-нибудь болезней, помог Юнги и Чонгуку родить малышей, практически его детей, был рядом с ними в трудные моменты, а сейчас лежит себе спокойно, не шевелясь, не открывая глаза. Его грудь не вздымается мерно, кожа холодная и приобрела тёмный оттенок. Он умер. — Он умер, Джин. Нам нужно похоронить его и остальных. — Пошёл к чёрту, — омега не отрывается от шеи беты, качает головой в неверии, а Чимин его не винит. Не отрывает насильно, не говорит ничего, не обещает, что станет легче. Потому что не станет. У них выход один — смерть. И всё, что им остаётся — это считать дни до её прихода. Альфа садится, вытягивает ноги и упирается спиной в здание, прикрывая глаза. Интересно, а когда он умрёт? Когда смерть и за ним придёт? Когда и ему подарит покой? В груди пластом давит боль, сердце то в тисках сжимается, то образует дыры от пуль. Чем бы эти дыры заделать, как боль унять? Что сделать, чтобы это всё прекратилось? Неужели и правда, единственный выход, только смерть? Люди в лагере встречают их раздавленных, пахнущих костром. Ничего не говорят. Понимают. Чонгук прячется в палатке, чтобы прижать ладони к лицу и постараться плакать негромко, он не хочет привлекать ничьё внимание. Он хочет самостоятельно справиться с этой болью. Только вот не получается. Он тихо воет в свои ладони, дрожит и жмурит глаза до цветных кругов. Он помнит, как Хосок ласково обнимал его, он помнит, как они носили друг другу еду, как помогали в быту. Чонгук помнит, как Хосок целовал его в коленку и радовался до слёз его новорождённому малышу. Чонгук помнит, как бета переживал вместе с Юнги рождение его ребёнка. А что, если эти воспоминания, дорогие сердцу, сотрутся? Чонгук сейчас едва ли помнит голоса своих родителей, он едва ли сможет снова ощутить запах Намджуна, Тэхёна, а теперь и Хосока… Омега давит боль в одиночестве, потому что там, за пределами палатки, собирающийся с духом Чимин объясняет родному, маленькому мальчику, почему они больше не увидятся с Хосоком и другими омегами. Осень они встречают с огромными потерями, неподготовленные, разбитые и раздавленные. Ни у кого нет желания двигаться вперёд и жить дальше. И когда, казалось бы, светлый луч проступает на их пути, когда их дорогу освещает, происходят новые потери. Они раз за разом теряют тех, с кем жили всё это время. Палаток становится меньше, машин тоже. Круг вечером у костра сужается всё чаще и чаще. Надежды больше нет. Куда идти? Что делать дальше? Они сидят в кругу, Чонгук с Чонсоком и Чимином, Юнги с Юнтэ и Джином и ещё трое омег. Их осталось меньше десяти человек. Из, когда-то, шестидесяти с лишним. И вот этого хотел Намджун, когда вверял Джину вести людей, защищать их и оберегать? Он этого хотел? Юнги обводит всех присутствующих взглядом, прикрывает глаза, а когда открывает — удивляется. С неба падают лёгкие хлопья снега, прямо на землю, на разрушенные дома, на их плечи и волосы. Омега распахивает губы и осматривает всех сидящих людей впереди себя. Он видит, как Чимин расстёгивает куртку и прижимает к себе дремлющего сына. Он видит, как Джин ласково покачивает его Юнтэ на руках. Он видит, как другие омеги прижимаются ближе друг к другу. Юнги кажется, он видит Намджуна, который сидит рядом с Джином, мягко обнимая того за плечо, целует в висок и прикладывает палец к губам, призывая Юнги молчать и не выдавать того, что он рядом. Он видит его спутанные волосы, капюшон, наброшенный на голову. Юнги видит, как улыбчивый Хосок покачивается из стороны в сторону, продолжая измельчать сухие травы, завязывать их в мешочки. Он может увидеть, как бета улыбается омегам, как те поглаживают его по волосам. Юнги кажется, повернув голову с правой стороны от себя, что он видит Тэхёна. Видит, как тот уложил гитару на колено, легко скользит длинными пальцами по струнам, перебирает их, напевает. Юнги буквально слышит его томный, мягкий, хрипловатый голос, шепчущий легко и невесомо, словно патока и нега. «I’m wondering, are you my best friend? Feels like a river’s rushing through my mind. I wanna ask you if this is all just in my head. My heart is pounding tonight, I wonder.» Юнги видит, как Тэхён улыбается, склоняя голову на бок, он слышит, как Джун начинает свистеть в такт песне, Юнги дрожит лишь от того, какое тепло чувствует от них всех, сидящих рядом. Омега прикрывает глаза, потому что ничего не видит больше из-за слёз, открывает снова, на него всё также смотрит Тэхён. Альфа улыбается своей излюбленной улыбкой, смотрит также, но, казалось бы, прямо в самую душу, смотрит без издёвок, ничего не скрывая. Смотрит с любовью. Он тянется своей крепкой ладонью, чтобы вытереть слёзы Юнги, который дышать начал, увидев призрачную тень около себя. Рука, как и сам Тэхён растворяется в воздухе, потому что на его место садится Чонгук. Он вытирает слёзы Юнги своими холодными пальцами, обнимает крепко, целует в макушку и греет своим телом.

Я гадаю, ты ли мой лучший друг? Такое чувство, будто река течёт по мыслям в моей голове. Я хочу спросить тебя, не плод ли это моих фантазий. Мое сердце бешено колотится этой ночью.

— Отпусти меня, — тихо говорит Юнги, поднимая взгляд, — ты сам видишь, какой я. Заберите Юнтэ и отпустите меня. — Ни за что, — проговаривает чётко Чонгук, поджимая губы и крепче обнимая омегу, — ты не останешься один. Ночью, когда они крепко спят в своих палатках, заваленные снегом, Юнги пишет на куске бумаги карандашом, как сильно любит Юнтэ, просит у него прощения, просит Чонгука и Чимина присмотреть за его сыночком, подарить ему ту любовь, которую он, к сожалению, дать не сможет. Он просит прощения у всех за свой ужасный поступок, но умоляет, чтобы они поняли его и не осуждали. Он признаётся, что боится жить. И признаётся, что даже родной и любимый сын не помогает ему жить. Он боится умереть позже Юнтэ, поэтому уходит. Дополняет, что любит всех, обнимает крепко-крепко, каждому желает оставаться сильным. Он целует Юнтэ ночью, кутает в свою тёплую одежду, напоследок крепко обнимает мальчика. Просит у него прощение, обещает, что любит. И искренне надеется, что мальчик забудет про него со временем. Про своего глупого папу. Юнги уходит ночью, украв ружьё из палатки крепко спящих Паков. Бежит от них, спотыкаясь, но, кажется, впервые начиная дышать полной грудью. Бежит так долго, как может, пока боль в ногах и боку становится совсем невыносимой, тогда он падает посреди асфальтной дороги. Переворачивается на спину, наблюдая за снежинками, падающими на его тело и лицо. Кажется, он снова слышит пение своего альфы. А быть может, он просто сходит с ума? Юнги выдыхает глубоко пару раз, а после посреди округи раздаётся единственный выстрел. Прости, Юнги. Когда Чонгук читает записку вслух, то совсем не ожидает, что получит хорошую пощёчину от Джина, который зло подхватывает ружьё и ищет следы Юнги, давным-давно заметённые снегом. Попробуй, найди его сейчас, ведь мог убежать куда угодно, пока они все спали. Чимин встревоженно смотрит на красную щёку Чонгука, хочет докоснуться, но видит, что его омега качает головой, давая ему понять, что всё нормально. — Я пойду поищу его вместе с Джином, — говорит Чимин, целуя своего мужа в лоб. — Не надо. Джину просто нужно выпустить дух и смириться, отпустить его, — Чонгук кладёт ладонь на своё полыхающее лицо и идёт к тому, кто сейчас больше всех нуждается в их поддержке и любви. К мальчику, который просто попал в неудачные обстоятельства, который ни в чём не виноват. Он не знал, что так будет, но он не знает, что происходит, почему люди так смотрят на него. Он тянет Чонгука за штанину и спрашивает, когда придёт папа. Чонгук поднимает мальчика на руки и уходит в свою палатку, не выходя оттуда до самого обеда. Никто не знает, о чём он говорит с ребёнком, на какие вопросы отвечает. Чонсок сидит у края палатки, Чонгук выгнал его оттуда. Чимин же к обеду принимается за готовку, разводит костёр, едва найдя сухие книги, которые прогорят недолго. — Юнтэ там плачет, — делится маленький альфа, показывая пальчиком на палатку. — Там твой папа, а значит… не переживай, Сок-а, — Чимин гладит мальчика по плечам, натягивает на него шапку, пряча ушки и улыбается, — совсем скоро тебе исполнится четыре года. — Я буду взрослым? — Конечно. И сильным, будем вдвоём защищать папу и Юнтэ, — Чимин притягивает сына к себе, сажает на свои колени, покачивает, греет и боится, что эту зиму они не переживут, не смогут справиться с холодом. — Почему дядя Юнги ушёл? — Чонсок смотрит на отца с вопросом в глазах, всё такой же проницательный, любимый сын. — Чтобы Юнтэ смог жить. Мальчик не поймёт этого, осознание может прийти лишь с прожитыми годами. А вот сам Чимин понимает Юнги. Он давил на малыша своей аурой, плохим настроем. Юнги не был слабым, не собирался сбегать, у него просто не хватило смелости взять себя в руки, поэтому сам он принял здравое решение — уйти из жизни мальчика, чтобы тот смог дышать свободно, без печали. Чтобы смог жить. На него никто не будет давить тяжёлой аурой, слезами и болью, мальчик просто сможет улыбаться, продолжать радоваться мелочам. В обед омеги распределяются, кто будет дежурить, пока Чимин залезает в палатку к мужу, чтобы поспать к ночной смене дежурства. Чонгук лежит под слоем тёплых одеял, крепко прижимая к себе спящего Юнтэ. Чонсок подползает ближе, падает на подушку и смотрит на маленького омегу. Тянется к нему, поглаживает пальчиками его волосы, находит большую ладонь папы, которой тот обнимает мальчика. Чонсок хватается за палец папы и смотрит на него спящего, с растрёпанными, отросшими волосами, с красными следами на лице от недавних слёз. Чимин ложится позади сына, чтобы малыши находились в середине и получали тепло от них двоих. Альфа поглаживает Чонсока по плечу, наклоняется, чтобы мягко поцеловать, видит, как тот шумно сопит, а после и сам прикрывает глаза, засыпая. Не уснуть бы навсегда.

***

Чонсок крепко держит маленькую ручку Юнтэ, ведёт того за собой, обходит большие камни и корни деревьев, перепрыгивает через лужи и помогает мальчику, чувствуя лёгкую ответственность. Джин и Чонгук идут впереди, в середине дети, а замыкает колонну Чимин, держа ружьё в руках. Наступила ранняя весна. Они потеряли оставшихся омег, не смогли найти бензин для машин, поэтому их пришлось оставить. Они идут перебежками от одного города к другому. Ночуют там, где сухо и более-менее тепло. Едят то, что находят. Последнее отдают детям, голодают сами, но пытаются быть сильными, стараются изо всех сил ради тех, кто громко топает позади. Юнтэ окреп. Он пережил зиму и начало весны и, кажется, не то, чтобы забыл папу и отца, но больше не помнит их запахи. Чимин не знал, как реагировать, когда мальчик однажды, сидя на его коленях, выдал тихое «папа», а после обнял его крепко-крепко, прижимаясь своим маленьким дрожащим тельцем. Чимин поднимал взгляд на Чонгука, который лишь улыбался и кивал. Конечно, Юнтэ не должен забыть своих настоящих родителей, но если мальчику легко кого-то считать своим родителем, то лучше не спорить с малышом, а оставаться рядом с ним. Чонгук шутил иногда, что Чимин любит омежку Юнтэ больше своего сына Чонсока. Это было не так. А Джин однажды задал вопрос, что, если у Юнтэ и Чонсока будет связь? В любовном плане, а эти двое будут считать себя братьями. Чимин не нашёл слов, но зато Чонгук вступился, сказав «и какая разница? что изменится? разве сейчас нужно жить для каких-то правил?». Разговор на эту тему был закрыт. — Немножко осталось, — устало сказал Джин, упорно шагая вперёд. Они прошли уже огромное количество городов, обошли несколько лесов, пережили потерю почти всех. Джин закрывал глаза на каждое тело, которое видел по дороге, после ухода Юнги что-то в нём перевернулось. Самого Юнги он так и не нашёл, хотя очень хотелось. Найти, встряхнуть за плечи сильно-сильно, дать пощёчину и спросить: как? Как у тебя смелости хватило на это? Потому что у самого Джина смелости не хватает. — Думаешь, люди впустят нас? — Думаю, ещё остались человечные создания, а не жестокие твари, — Джин пожимает плечами, неся тяжёлый рюкзак за своей спиной. — Твари, — маленькие повторюшки смаковали это слово на своих губах, повторяя за дядей Джином. — А ну выплюнули это слово, быстро! — Чимин, идущий позади, удивлённо уставился на детей, которые быстро притихли. Чонгук впереди усмехнулся, прижал ладонь к губам, пряча улыбку. Они вошли в лес в обед, пока Джин уверенно шагал вперёд, раздвигая ветви руками. Небо было молочного цвета, а солнце в этот рассвет светило неожиданно ярко, переливаясь оранжевыми бликами, смешиваясь с цветом ярким, словно языки пламени от костра, что они жгли каждую ночь. Джин чувствовал, что смерть за ним крадётся. Прячется за деревом, выжидает. От этого на душе было тяжело, беспокойно. Он осматривает своих спутников, осматривает детей, вспоминает, как несколько дней назад они все, втроём, почувствовали разные запахи. Эти запахи были ароматные, сладкие, словно цитрусы, запахи фруктовые и ягодные, по ветру распространились быстро. И если Джин сначала подумал, что у него уже едет крыша, то тогда Чонгук подметил, что тоже чувствовал этот запах. Такие запахи можно почувствовать только от крупных населений, где много людей. Чимин сказал, что это может быть ловушкой, а Джин настаивал, что люди, жрущие и насилующие других людей, не будут пахнуть так сладко. — Подумать можно, через сколько всего мы прошли, — Джин шагает, продолжая отодвигать ветви, — скольких мы потеряли. — Хён, не нужно, — Чонгук останавливает омегу мягко, не хочет говорить на эту тему, не хочет вспоминать те страшные дни, когда им приходилось терять, — давай уже просто дойдём, я, кажется, вижу стены вдалеке. — Где? — Чимин всматривается вперёд, щурится, но ничего не видит. — Просто нужно идти на запах, — Джин улыбается, только свист, мимо летящий пули, пугает его, — спрячьтесь! Чонгук разворачивается, подхватывает Юнтэ на руки и бежит до первого большого дерева, садясь за него. Около него сидит Чимин, прижимая Чонсока к груди, прячась. Джин смотрит на них, тяжело дышит от охватывающего страха. — Выходите, крольчата, постреляем! Вдалеке слышится басистый смех и это, очевидно, охотники. Чимин поджимает губы, выглядывает, но никого не видит. Они, видимо, далеко. Чонгук вскидывает брови, спрашивая, что им делать. Что им делать прямо сейчас? Они чёрт возьми не могут умереть здесь, на полпути, когда практически дошли до другого лагеря. — Джин возьмёт Чонсока, и вы побежите вперёд, я их задержу, — Чимин кивает Джину, слышит громкое «папа», видит взгляд Чонгука, направленный на него, только старается не вникать в это, не обращать внимания. — Нет, — Джин кусает губы и выдыхает, улыбка, такая долгожданная, трогает его губы, — ты сам возьмёшь Чонсока и побежишь. Вместе с Чонгуком. А я их задержу. — Ты с ума сошёл? — Чонгук шипит, только хочет вылезти из-за дерева, как новая пуля отвлекает его, он прячется, переводит взгляд на Чимина. — Хён, сейчас не время, — Чимин шепчет это зло, с раздражением, это геройство сейчас ни к чему. — Самое время. Я вас защищу. Вы — мои люди, ваша защита, самое главное для меня. — Спрятались, крольчата? Сейчас найдём! — Хён, я прошу тебя, — Чонгук поджимает губы, качает головой в неверии, но остаётся только наблюдать за тем, как Джин встаёт, перезаряжает ружьё и выдыхает, собирается с духом, с мыслями. — Я не такой сильный, как Намджун, поэтому бегите прямо сейчас. Он выходит вперёд, прикрывает их собой и даёт убежать. Чимин кивает мужу, подхватывает ребёнка и скидывает с плеч тяжёлый рюкзак. Чонгук делает также и бегом срывается за мужем. Если они сейчас не смогут найти убежище — они погибнут. Бог знает, что с ними будет, что могут сделать с их детьми. Поэтому сейчас, наплевав на боль в ногах, боку, на тяжёлое дыхание, на тяжесть в руках, они бегут, что есть сил, путаются в запахах, но не останавливаются, слыша выстрелы позади себя. Ноги вязнут в грязной земле и снегу, что лежит кое-где, на ботинки налипают комки грязи, а перед глазами уже темнеет. Нужно бежать, двигаться дальше, быстрее, шустрее, прятаться за деревьями, не давать смерти гнаться за собой, не сдаваться сейчас, на последнем вздохе. Они снова слышат свист пуль, а Чимин поджимает губы, потому что его правое плечо простреливают и боль от этого сильная, оглушающая, резкая. Чонгуку простреливают бедро, омега даже успевает упасть на колени, но быстро поднимается, морщась, чувствуя, как начинает плакать Юнтэ на его руках, прижатый к груди. Они наконец выбегают на поляну, видят высокие стены и ворота, дорожку. Бег продолжается, они несутся к воротам, что есть сил, оставшихся, чёрт возьми, сил. Они слышат злой смех позади, они чувствуют пули, что пронзают тело, боятся не добежать. Только вот им помогают, охотников убивают, а у ворот стоят сторожа, которые ловят их, раненных, оглядывающихся, запыхавшихся. — Помогите ему, он ранен, — Чимин кивает на Чонгука, тяжело выдыхает, поднимает голову к небу и едва ли не рыдает на месте от переполняющих его чувств. — Где? Как вас зовут? — Мужчины открывают им ворота, помогая идти. Чонгук говорит, что ему попали в ногу два раза, Чимин говорит, что ему прострелили плечо. Их проверяют на наличие укусов, царапин от заражённых. Проверяют и их детей, осматривая мальчиков и только после ведут в медицинский пункт, чтобы оказать первую помощь, вытащить пули и зашить раны. Прости, Сокджин.

***

Чонгук сжимает губы, не позволяя себе издать стон боли, когда в его бедре ковыряются. Он кусает губы, переходит на покусывание пальцев, морщится и кричит, когда рану обрабатывают. Чимин сидит на кушетке рядом, пока его плечо зашивают. — Очень больно? — аккуратно спрашивает альфа, осматривая своего мужа, который морщится и качает головой. — Приятно, блять. — Откуда же вы пришли? И как вы справились вдвоём? — прерывает перепалку мужчина, зашивая рану Чонгука. — Нас было много, — Чимин морщится от лёгкой, тянущей боли, — выжили лишь мы и наши дети. — Везунчики, да? — врач улыбается, — судьба любит вас, видимо. — Хах, да… она от нас в восторге. Тем же вечером Чонгук лежит на кушетке в палате, укрываясь одеялом. Рядом с ним, на соседней кушетке лежат спящие, накормленные, чистые дети, прижимаясь друг к другу и шумно сопя. На другой кушетке лежит Чимин. Их пока не знают, куда отправить, да и с ногой Чонгука далеко не уйдёшь, омеге нужно восстанавливать её. — Ты спишь? — задаёт вопрос Чонгук, приподнимаясь и видя, как лежит его муж, закинув руки за голову. — Нет, — Чимин переворачивается набок, подкладывает подушку под голову и смотрит на Чонгука. — Я всё думаю над словами того врача, — Чонгук кусает губу и стонет, тревожа ногу и также переворачиваясь на другой бок, — он сказал, что судьба любит нас. Как могло получиться, что выжили только мы? — Потому что другие защищали нас, незаметно, аккуратно, — Чимин внимательно смотрит в лицо Чонгука. — Мне их так жаль, — омега кусает губы, — мы только обрели семью, обрели поддержку, надежду. Мы до этого сраного апокалипсиса ни с кем так не общались, знаешь? А они… словно… не знаю, как сказать. — Как наши родные люди, как семья, Чонгук. Они наша семья, — Чимин помогает, кивает и выдыхает, — поспи, пожалуйста. — Не могу. Я всё думаю о том, что было бы, если бы мы не успели добежать, если бы упали, — омега прикрывает глаза. — Не думай об этом, хорошо? Оставь это в прошлом. Поспи, пожалуйста, я очень хочу, чтобы ты отдохнул, — Чимин, на удивление, не хочет спать, он лишь держит глаза открытыми, чтобы увидеть, как Чонгук закроет свои и наконец-то поспит. — Я люблю тебя. Я люблю наших детей, а ещё люблю Джина за его бесстрашие, Джуна за его храбрость, Тэхёна за его смелость, Юнги за его милосердие, Хосока за его отвагу. Чимин со вздохом садится на своей постели, прижимает пальцы к переносице, давит слёзы облегчения и боли, что застилают глаза. Он тихо обходит кушетку и ложится позади Чонгука, не желая тревожить его болью отдающую ногу. Он укутывает омегу в одеяло, обнимает рукой, придавливая, прижимая к себе, видит, как Чонсок переворачивается, как вздыхает глубоко во сне. — Спасибо, Чонгук. За всё. Чонгук засыпает после крепких объятий и тепла альфы, а Чимин так и лежит без сна, наблюдая, как яркая луна освещает палату и угол комнаты. Он прикрывает глаза ближе к рассвету, когда сил не остаётся. Тогда ему снится их семья и этот сон, наверное, впервые, наполнен не болью, не отчаянием, не переживанием, а осмыслением каждых поступков, слов Чонгука. Каждый пожертвовал собой, каждый помог им двигаться и жить дальше, пусть и причинили огромное количество боли. С каждой потерей и утратой они были рядом, поддерживали друг друга, искали утешения в ладонях, глазах, губах, волосах. Искали опору, поддержку, смысл жить. У Чимина смысл для жизни лежит рядом с ним, вытянув больную ногу, посапывает. Чуть дальше лежат два маленьких человечка, которых он любит всем сердцем, обожает и клянётся, пусть даже и кровью, но клянётся защищать. Ценой своей жизни. Как бы эгоистично это не было для него, но Чимин будет защищать. Упадёт. Встанет. Упадёт снова. Потеряет что-то. Но снова встанет. И так будет каждый чёртов раз, пока есть возможность дышать, он будет дышать. Пока есть возможность ходить, он будет ходить. Пока есть возможность защищать и любить родных, он будет защищать и любить родных. Пока есть возможность жить, он будет жить. Этот ебаный мир не заслуживает ещё больших смертей, чем он уже получил. Они не будут сдаваться. Никогда.