Мрачный час

Она часто вспоминала Эдем, когда стояла на балконе полуразрушенного замка и наблюдала за опадающими на ресницы хлопьями снега. Здесь, внизу, царила вечная зима — с вьюгами и метелью, холодом, пробирающим до самых костей. В Эдеме всегда пахло летом: переспелыми фруктами, свежей травой и едким человеческим потом. Сочные краски пейзажей выжигали глаза, утомляли нескончаемой пляской разнообразия. Порой ей это снилось, и тогда её кто-нибудь непременно будил — обычно Лилит, царившая подле её ложа на высоких пуховых подушках, тогда как Ева мирилась с клеткой, пахнувшей сырой землёй. Именно Лилит следила, чтобы редкие лучи солнца не опали на деревянную крышку гроба, и оберегала от дневных кошмаров. Верно, жалела, но что было Еве с этого? Она упивалась одиночеством изгнания, самой смертью, что проводила черту между ней и тем миром, который она некогда оставила, пав в объятия Люцифера с руками по локоть в крови. Ева ненавидела размышления о прошлом, но не могла без них жить. На внутренней стороне век навечно отпечаталась картина, написанная засохшей кровью — она ощущала её привкус на языке и слышала грохот грозы вдали. В отражении стеклянных глаз Адама так и осталось недоуменное изумление: до самого конца он не верил, что такое могло с ним случиться, а Ева рыдала и смеялась, раздирая зубами его плоть. Она не хотела оставаться на земле, на которой каждый камешек напоминал ей о веках изгнания бок о бок с Адамом, и уже давно не мечтала вернуться в Эдем. Выход ей оставался один: в вечную зиму, к новым землям, путь к которым лежал через прогрызенные запястья и облегчение от избавления. Люцифер принял радушно, а Каин, её дорогой сын, вышел, чтобы встретить у самых врат. «Добро пожаловать домой, матушка». Ева спала днём в гробу, предназначенном её холодному бренному телу, и ночами предавалась кровосмесительному греху в объятиях Каина, разделяя с ним тяготы проклятия Господни. От связи их в муках и боли рождались уродцы с белой кожей и алыми глазами, под пухлыми губами которых выступали длинные клыки. Они являлись на свет мёртвыми, а Ева орошала их высокие лбы холодными поцелуями и поила недвижимые уста собственной кровью, пока они, приподнимая веки и жадно глотая, с каждым днём желали большего. Каин учил их выбираться из царства вечной зимы наружу за тем, чтобы забрать чужую жизнь во имя собственной. Ева не ходила с ними, никогда не возвращалась на землю — они приносили ей добычу как дань, оставляя лакомые куски той, что подарила им возможность однажды открыть глаза. Лилит была мать демонов, королева Преисподней, супруга Люцифера, а Ева подбирала объедки — мать живых мертвецов, затворница, покровительница грехопадения и убийства (вторая женщина, вторая жена, вторая восставшая против Господа). У неё была своя ниша вечно заснеженного замка и мук вечных родов, после которых по всему свету разлетались её жадные до крови сыновья и дочери. Что за забава — здесь, внизу, в объятиях смерти Ева была счастливее, чем в раю. Она не думала об этом, когда рисовала кровавые кресты на запястьях, ведь тогда единственной её надеждой было более никогда не увидеть опостылевшее лицо Адама, не оказаться с ним в одном месте. Господь мог верить, что обрёк и её, и Каина на вечные муки, но разве они хоть раз глядели в глаза прошлого с тоской о неверных решениях? О нет; Люцифер научил их наслаждаться свободой, испивать необходимые силы из крови праведных людей, думавших, что они знают, как следует жить. Глупцы — откуда им было знать, что молитвы их уходят в никуда? Ева курила на балконе под опадающим снегом, что не таял на ледяном теле, и размышляла о том, что слышала. Мол, Господь давно уже умер, покончил с собой в прошлом столетии, обезумев от вида собственных чад, убивающих друг друга всё хитрее, изощрённее, и успел разрушить врата в рай. Отныне души умерших благодушно принимал Люцифер. Ей не было до этого дела, пока она грелась ночами в объятиях Лилит и Каина, а под окнами завывали, устраивая кровавые пляски, её мёртвые дети. Ева испивала до дна чашу, уготованную ей в вечном празднике смерти, и порой ловила себя на мысли, что так никогда и не привыкла к свободе. И днём она ещё слышала мускусный запах пота Адама, наполнявший её ноздри всякий раз, когда он склонялся над ней и брал на ложе из пахнущих кровью оленьих шкур.