Мрачный час

Нет. Не такой был уговор — никто не говорил ей, что однажды утром Сесиль нащупает на шее бубонные воспаления и едва сможет встать с постели, трясущимися руками прокладывая себе путь к хлипким склянкам с травами в призрачной надежде на излечение. Её вырвало под ноги кровавой желчью; едкий запах ударил в лицо и затуманил воспалённое сознание, вынуждая локтями рухнуть на деревянный стол, чтобы не потерять равновесие. Она судорожно втянула в себя затхлый воздух и захрипела. Нет. Нет и нет — уговор был иным. Сесиль подписывала его кровью на древнем пергаменте, продавая душу и добрую волю взамен на колдовскую власть и вечную жизнь, вскармливала болотных тварей на собственной крови из бородавки на бледном бедре и приносила жертвы раз в месяц на восходящую луну. В деревне её прозвали Чумной Ведьмой — и верно, это она была, наслала на них верную смерть и уж точно не думала, что одним гадким утром почувствует, что вот-вот умрёт и сама. Она перевернула склянку с толчёным жемчугом в деревянную чашу, застыла на мгновение — собрать рассыпающуюся перед глазами реальность — и нашла в дальнем углу тряпицу с сушёными травами. В воздух взметнулась застарелая пыль. Сесиль зажмурилась и залила порошок едко пахнущим спиртом, а после, не позволяя себе думать ни одной лишней секунды, проглотила зелье одним махом. Ей должно было стать лучше. Должно было. Но не стало. В двадцать первом веке болезни чумы лечились: не было нужды глотать дурно пахнущие зелья и жечь на себе плоть раскалённым железом, но в ту пору, когда Сесиль было шестнадцать, у неё не было другого выхода. Она выла на земляном полу собственного дома, выдирая одну за другой почерневшие фаланги пальцев раскалёнными щипцами и неизбежно теряя сознание от боли. Никто не мог услышать её, никто не мог предаться греху злорадства над павшей от собственного проклятия ведьмой — всё живое кругом вымерло, оставив после себя лишь отдающие мёртвым душком земли. Сесиль обратила священника в бегство и уничтожила бубонами тело чумного врача; поверить в собственное могущество в таком возрасте было уж слишком легко. Ныне Сесиль не считала отмерявшие её жизненный цикл столетия: это раньше она думала, что ей будет вечно тринадцать, четырнадцать, пятнадцать, шестнадцать… Чужое лицо в зеркале, изборозжденное грубыми швами, не выдавало истинного возраста, но напоминало, что когда-то давно она продала душу за вечную жизнь — не вечную молодость. Юная самоуверенная дурочка. Сесиль помнила, как пришивала неуклюжими остатками пальцев недостающие кусочки себя и поливала раны змеиной кровью, чтобы те зажили поскорее. Первыми были отрубленные с руки странника, так вовремя забредшего в вымершую деревушку, фаланги — грубые, мужские, но здоровые. Сесиль опоила его дурманящим чаем, а после медленно отрезала от него части: уши, нос, стопы. Её молодое тело, обещавшее быть таким ещё многие годы, беспощадно пожирала чума. Оно гнило изнутри — и слишком скоро Сесиль поняла цену вечной жизни в теле смертного существа. Старые детали приходилось менять на новые, и цикл этот был бесконечен. Она, вероятно, первой познала трудности пластической хирургии, сшивая воедино тело, с каждым годом всё больше напоминавшее ей чудовище Франкенштейна. Она ходила по улице и подмечала красивые пальцы, изящные носы и полные губы; Сесиль раз от раза добивалась идеального баланса, но тот ускользал от неё, пропадая в гнилостной дымке по-прежнему разлагающегося тела. В двадцать первом веке она глотала таблетки и тратила деньги на врачей, умевших держать язык за зубами, однако добивалась лишь того, что умирание замедлялось, даря ей чуть больше времени на поиск новой жертвы. Ничего удивительного: в договоре Сесиль ничего не обещали. Она не умирала и по-прежнему могла колдовать, присоединяя пальцы к собственным обрубкам. Иногда она отрезала губы, тоненькой кожаной шапочкой снимала с себя скальп и выковыривала целые куски мяса на бёдрах и животе. Швы заживали за неделю, которую она проводила в темноте и одиночестве подвала, где никто не смог бы её увидеть. Даже в двадцать первом веке ведьмы скрывались от чужих глаз, а до того Сесиль дважды едва не отправилась на костёр. Репутация Чумной Ведьмы мчалась впереди неё самой, заражая людей первобытным ужасом. Сесиль не впускали в дома и населённые пункты; она ютилась в лесах и видела становление человечества после чёрной смерти, едва не оборвавшей их золотой век. Ну что же, всем предстояло платить по счетам. И за исковерканную вечную жизнь Сесиль расплачивалась сполна.