Мрачный час

Он не падал в чан с химикатами и уж тем более не убивал детей в канализации, но странностей в жизни хватало и без этого. Да и жизнь эта, если на то пошло, никак не желала заканчиваться, ведь когда-то он приехал в Новую Англию среди тех, кто жадно преследовал американскую мечту, а ныне трясся в метро под громкую музыку в беспроводных наушниках и всё ещё выглядел на двадцать пять. Иначе было нельзя: молодость шла бок о бок со счастьем, весельем, а улыбающийся старик казался чудаком, которого трудно воспринимать всерьёз. Впрочем, он и его истинный возраст не соответствовал бы и самому дряхлому человеку на планете. Считать годы он бросил уже очень давно, но примерно представлял, что мимо него уверенным шагом проплывала третья сотня лет. В общем-то он и клоуном никаким не был: скорее работал им раньше, тогда, когда клоуны действительно пользовались популярностью и не вызывали у людей дрожь отвращения и страха. В то счастливое время он зарабатывал улыбками и смехом себе на хлеб и немало преуспевал в этом деле, хотя истинные искатели американской мечты осуществляли махинации с деньгами и ценными бумагами и носили строгие костюмы. Он уже тогда знал, что финансистом ему не быть — слишком бездушная и расчётливая это была карьера. Именитые артисты зарабатывали достаточно, чтобы он мог стремиться к иной стороне обеспеченной жизни. Он и правда любил свою работу, единственной целью которой были улыбки и смех людей, и преуспевал в этом — что тогда, что сейчас. Продавец счастья. Так он себя называл, осознавая, что отказался от вечного покоя в пользу бесконечного скитания по миру, в котором так не хватало настоящей радости. Впрочем, он романтизировал своё дело, опуская подписанный кровью договор, опуская цену за подаренное счастье. Предпочитал не вспоминать, что ведёт его не благая цель. Отчаявшемуся человеку он являлся спасителем в ярком костюме с подкупающей улыбкой на губах. Смешил, обещал всё исправить, брал те деньги, которые ему готовы были отдать, и редко когда говорил, что второй частью оплаты были несколько лет жизни, записывавшиеся ему на счёт. Он не знал, какая выгода была тому, с кем он подписал договор — прежде в этом был смысл, ведь все души уходили в его руки, но в современном мире дорога в рай была закрыта навеки. Возможно, он оставался на земле лишь потому, что о нём забыли, и напоминать о себе он не собирался. Веселить кровожадных демонов и заходящихся в страданиях грешников он не хотел. Представления о смешном Лилит и Люцифера его не прельщали, кроме того, он слышал, что ни Ева, ни её ужасные отпрыски никогда не улыбались и не смеялись. В таком царстве погибающего веселья он бы не прожил ни дня. И пусть он не чувствовал себя счастливым: в идеальной мечте он дарил бы смех и улыбки. Не продавал. В этом мире ничего нельзя было сделать правильно, и он выдавливал из себя болезненный оскал, оставаясь наедине с собой. Сесиль тоже редко улыбалась, но он рад был её рассмешить — просто так, за тем лишь, чтобы доказать себе: он ещё не разучился шутить. Брать у неё было нечего. Бесконечные годы жизни не дробились на несколько, чтобы он мог записать их себе, а договор на продажу был подписан ею много веков назад. Он всё равно приходил. Она хотя бы его понимала, пусть и разливалась в едких шутках, не поднимая глаз от шитья на собственном теле. И совершенно точно злилась, что ему хватило мозгов на покупку вечно молодого тела — пусть не жизни, но смерть ему не грозила до тех пор, пока в мире оставался хоть один несчастный человек. А значит — мог жить сколь угодно долго. Но он знал, что им двоим не хватило ума купить себе счастье. Да и кому бы, в самом деле, хватило?