Мрачный час

Когда-то у неё за спиной раскрывались исполинские белые крылья: это было ещё до того, как их изгнали прочь из рая и лишили белых одежд. Серафима не без горечи вспоминала о тех днях и топила тоску на дне бокала. «Недостаточно добродетельна», — вердикт был смешон и обусловлен лишь тем, что она не приняла ничью сторону в Великой Битве. Следом за нею свергли и других равнодушных. Серафима рада была бы думать, что их ожидало славное существование в глубинах ада, но ворота захлопнулись перед её носом. «Недостаточно греховна», — сказал Люцифер, против которого она отказалась идти из искренней любви, но за которым и не пошла следом, не видя жизни за пределами рая. Одно сплошное «недостаточно», и Серафима застряла среди людей с горсткой иных неудачливых падших ангелов. Они не страдали — первое время. Серафима увела потерянных братьев и сестёр в дикие леса, так напоминавшие им красотой Эдем, и они жили вдали ото всех остальных миров в единении с природой. Над ними не было господ; люди слагали о них легенды, боясь и почитая тех из них, кто не боялся к ним являться. Серафима жила у чистейших водоёмов и не вмешивалась в чужие дела: ей были далеки стремления и амбиции других падших ангелов. Некоторые из них рвались доказать, что они добродетельны, и опекали людей так, как только могли; другие, напротив, желали распахнуть врата ада и искушали смертных; третьи упивались гордыней и называли себя божествами. Она не знала точно, что случилось с ними в самом конце, но однажды, когда в её лесу не осталось больше чистых рек и нетронутых полян, она с ужасом осознала, что осталась совсем одна. Не было больше других, с кем она прежде танцевала у пламени костра и пела песни, они исчезли, канули в лету; быть может даже, что погибли. Золотое время их жизни минуло с приходом технологий, неверия и науки. Не осталось ни лесов, ни людей, заинтересованных во вмешательстве высших существ. В двадцать первом веке Серафима жила в знойной стране под палящим солнцем, пила коктейли со льдом и общалась с людьми, чтобы сохранить ту толику могущества, что имелось у неё раньше. Когда её знали, когда о ней думали и когда понимали, что она существует, Серафима не чувствовала удушающего чувства одиночества и забытья. Она уже видела раньше, как исчезали те, в кого переставали верить, и не хотела разделить их участи. Здесь, в мире людей, у них не было ни божьей, ни дьявольской помощи, чтобы обрести силу и бессмертие. Лилит смеялась над ней и велела не упрямиться: она осталась совсем одна и едва ли могла протянуть ещё без чьей-либо помощи. Серафиму она называла последней феей, отголоском языческого прошлого, увядающим цветком среди потонувшего во грехе мира. И Лилит была права. Серафима топила печаль на дне бокала и отказывалась подчиняться. Она привыкла к свободе и беззаботной жизни и готова была расплачиваться за свой выбор каждодневной борьбой за право существования, проливая слёзы над загрязнившейся планетой и бесплодными попытками образумить людей. Серафима писала статьи, строчила посты на фэйсбуке и жила дальше, продлив существование через чужие просмотры и комментарии. В мире технологий она была на виду. И, стало быть, ещё могла жить.