D. A.F /disorder about feelings/

Около двух недель от Тэхена не было ни одного сообщения, что не на шутку пугало и расстраивало Чонгука. Он то и дело проверял телефон, вертел его в руках, постоянно держал рядом с собой на случай уведомления, но так и не видел заветного предложения. Впервые он начал ждать этой фразы, как нечто самое заветное, что принято бережно хранить и любить, ходил поникший и отстраненный от всех, злился больше обычного, а на уроки и подавно забил болт. Теперь он имел наглость нагрубить учителю, не стесняться вести себя, как законченный неуч, которому на все плевать, даже Чимину часто хамил, за что тот не разговаривал с ним несколько дней. Признаться честно, ему не хватало глуповатой улыбки Пака и поддержки, которую тот оказывал, просто находясь рядом и ни о чем не спрашивая. Чонгук перестал обращать внимание на свой внешний вид, на то, какое сегодня число, ни разу за это время не притронулся к сигаретам, хотя напротив думал, что не расстанется с пачкой и будет курить даже во сне. Вместо этого он часто пил крепкий кофе и беспрерывно читал что-то, чтобы хоть как-то унять растущую внутри тревогу. Казалось, что его выбросили за ненадобностью или заменили новой игрушкой, что он больше не нужен. Это угнетало. Чон каждую ночь засыпал с надеждой, что вот-вот ему напишет Тэхен, и он подорвется с места, наплевав на собственную гордость, побежит к нему, чтобы просто увидеть и обнять, понять, что тот никуда не делся, что вот он, совсем близко. Каким бы уродом не был Ким, он все равно его любит и ничего не может поделать с желанием утонуть в карамельных глазах. Иногда Чонгук готов терпеть все его выходки, лишь бы быть рядом. Такое происходит как раз, когда Тэ пропадает надолго и неожиданно перестает писать. Будто специально таким образом удерживает рядом с собой и вынуждает скучать. Чонгук ненавидит себя за эту слабость, за то, что прячет принципы далеко в чулан, к которому нет доступа. Он в который раз обещает себе, что если получит сообщение, позвонит и покончит с этим раз и навсегда. Всего-то нужно сказать: «Я устал от этого, можешь больше не писать, я не приду». Эта фраза глубоко засела в голове. Чон все чаще проговаривает ее, будто вот-вот придется набраться смелости и сказать, но потом представляет мягкую улыбку, лисий прищур, когда ему что-то не нравится, хриплый низкий голос, затуманивающий рассудок, крепкие плечи, увитые татуировками, надменный взгляд и самоуверенность, которая не позволяет и пискнуть слова против. Воспоминания, в которых Тэхен ведет себя нежно и осторожно, в которых он долго смотрит, утягивая в плен, в которых они вместе выпивают или целуются, не дают Чонгуку трезво рассуждать. Он рвется к нему душой, чтобы снова умереть и пожалеть об этом, чтобы получить власть прикосновений и сбивчивое дыхание, жар в грудной клетке, сжигающий сердце. Подобные мысли перекрываются правильными, ненавистью и памятью, где все еще живет боль. Однако первые явно выигрывают, потому что на телефон приходит сообщение. «Я заеду через пару часов. Уроки кончились, так что я знаю, что планов у тебя нет». Вспомнил все-таки. Чонгук улыбается, до боли кусает губу, стараясь не радоваться. Он ведь должен как минимум обидеться и проигнорировать, не прийти… Тэхена не проучить, не задеть, потому что он не побежит потом за Чонгуком, не кинется его возвращать. Режет хуже ножа, но что поделать, он вновь садится в знакомую машину и предвкушает жаркую ночь.

***

InWhite — сладких снов

Чонгук сидит на подоконнике в одних боксерах, поглаживая рукой свежий засос на шее, граничащий с укусом. Кожу неприятно стягивает и саднит, ломит мышцы, на подушечках пальцев остаются совсем крохотные капли крови. Тэхен никогда не ставил засосы. Значило ли это, что он хотел показать принадлежность Чонгука к нему? Собственность? Сделал это в порыве страсти, потому что глубоко внутри что-то чувствует, или просто пометил свое, спутал с какой-то вещью? На самом деле именно так сейчас себя ощущает подросток. Использованной вещью. И дело вовсе не в одном разе, здесь все накладываются один на другой, образуя капкан, ловушку, в которую он попал. Это обычный засос, можно сказать, ничего удивительного в нем нет, многие люди так делают, но как бы он не старался себя успокоить, в голову не лезут оптимистичные мысли. Потому что Тэхен — не многие. Такой жест от него ощущается не как приятная ласка до дрожи в коленях, даже не возбуждает, это как пощечина. Он рефлекторно ощупывает щеку, будто на нее только что пришелся удар, про себя невидимо хнычет, опустив взгляд, из-за чего тот скрывается за чуть влажной отросшей челкой. Свое тело кажется грязным и ненужным, хочется выкинуть и забыть о нем, как о кошмаре. Чон приобнимает себя за плечи, словно неосознанно поддерживая вместо другого человека, и жмется, как от холода. Сейчас бы позорно позволить себе заплакать, но Тэхен вероятно и не поймет, чем конкретно нанес боль. Может, это все-таки воображение придало окраску обычному засосу? Как на зло по стеклу начинают барабанить капли дождя, на этот раз отнюдь не мелкого, будто сама природа намекает ему на выплеск эмоций с помощью слез. — Эй, — раздается рядом шепот. Тэхен аккуратно берет Чона за подбородок холодными пальцами, но не торопится поднимать. Замер. — Ты чего? Он не понимает, что случилось, чего и следовало ожидать, но боится сделать еще хуже, потому как никогда осторожен, внимателен к каждому действию младшего. Следит за каждой частичкой тела, освещенного бликом луны и фонарей из окна. Он красивый, чертовски красивый и эстетичный, что Тэ довольно редко подмечает, предпочитая просто не замечать и довольствоваться, потому что привык, потому что они знают, кому эта красота принадлежит. Он продолжает гладить подбородок, слегка приподнимая вверх, убирает челку с глаз, встречаясь с пустым взглядом. Это его лучшая защита — пустота. Не видно блеска из-за слез, не видно ненависти или грусти, разве что вечное непонимание и тоска. Черные смольные глаза, будто темнеющие еще больше, не выражают ничего, кроме вопроса: «За что»? Пусть тот задан и не в слух, но Ким чувствует, знает, о чем порой младшему хочется закричать и больно ударить, сравнивая свою боль с физической. Он опускает взгляд против воли тэхеновой руки, которая продолжает держать. Чонгук боится, что над ним посмеются, что растопчут переживания, переведут все в шутку. «Ты чего, мне просто нравится твое тело, это нормально, что мне захотелось это сделать. Не строй из себя непонятно кого. Только посмотрите, малыш обиделся. И на что? На простой засос», — именно такое оправдание Чонгук ждет в ответ, если спросит. Или шуток про переходный возраст, игру гормонов или депрессию, что-то в этом роде. Но вместо этого Тэхен касается покрасневшего участка кожи, аккуратно стирая сочащуюся кровь. — Болит? — спрашивает он, кажется, догадываясь отчасти, в чем причина резкой смены настроения. Тэ наклоняется ближе, целуя болящее место. Рука обвивает шею, большим пальцем продолжая поглаживать свежий засос, Тэ шепчет на ухо, от чего тело Чонгука мгновенно покрывается мурашками, не слушая разум. Оно откликается, по привычке требуя ласки, удовольствия, но Чон старается держать его на коротком поводке. — Немного, — со вздохом более менее спокойно отвечает он. Слова даются крайне трудно, их приходится выдавливать из горла, параллельно перекрывая путь слезам. Вот так всегда, стоит попытаться что-то сказать, сдерживаясь, как захочется плакать сильнее. — Я ведь могу надумать себе всего, не хочешь ввести меня в курс дела? — теперь он трогает пухлые губы, смотря точно в глаза. — Посмотри на меня. Чонгук лишь мотает головой, хочется сказать «перестань», но он молчит. Не удержавшись, все же касается плеча, тихонько сжимая пальцами кожу. — Как котенок. — Что? — Царапаешь меня. — Прости, — собирается убрать руку, но его останавливают. — Нет, все в порядке, мне нравится. «Ты разрешил?» — хочется спросить, немного съязвив, однако, этот вопрос остается за пределами слов и чужого слуха. — Что происходит, Чонгук? — непривычно слышать свое имя, обычно это «малыш» или «детка», он даже вздрагивает. Кажется, что от удивления, но здесь есть место и для страха. — Правда всегда звучит горько, но если ты продолжишь молчать, строя из себя обиженного, то… — Выгонишь? — улыбнувшись и закусив до боли губу, он поднимает взгляд. Теперь он на грани безумства, точно как псих. — То я так и не смогу понять тебя и исправить, в чем проебался, — на выдохе проговаривает он, понимая, насколько сильно загнал Чонгука в угол, даже не подозревая об этом. — Вот как. Я не… Твою ж мать, почему это так сложно, — он бьется затылком о стекло, закрывая глаза. — А ты попытайся, — становится меж ног, заключая Чона в плену из своих рук, что расставил по бокам. Не с целью возбудить, он просто изучает его, не отводя взгляда. — Когда ты так смотришь, мне труднее это сделать. Да и не за чем, ты догадываешься, значит, отчасти понимаешь, мне не нужно нагружать тебя этим. Я не привык делиться… Понимаешь? — Понимаю, — притягивает к себе ближе, устроив кисть на щеке. Еще недавно Гук думал, будто получил пощечину, а теперь на этом месте чувствует холод грубоватой кожи. Это всегда было особенностью Тэхена, которую Чон тайно обожал: шероховатость кожи, контраст нежности и грубости. — Представь, что перед тобой не я, и попробуй наконец сказать, что конкретно тебя не устроило. К твоему сведению, я сейчас иду на уступки и стараюсь не въебать тебе, потому что меня бесит, что я не могу залезть к тебе в голову и извлечь причину подавленного состояния. — Сколько сложных слов, — смеется он, кротко целуя. Соприкасается лбами и тяжело дышит. — Я ненавижу тебя. — Ожидаемо. — Блять. Ты ведь сам предложил мне излить душу, я сейчас твои слова воспринимаю не как обычно. — А как обычно? — Как… Привычку. Насмешку, но не обидную. Мне это даже нравилось, но не сейчас. Сейчас я чувствую себя использованным, потому каждая твоя реплика этому способствует. Хотя, если так подумать, я всегда был использованным, но не вещью… — Ты чувствуешь себя сейчас вещью? — Да. Грязной тряпкой, о которую вытерли ноги. Это мерзкое чувство. Хочу, чтобы ты тоже его узнал. Мне больно, Тэхен. — Я знаю, — совсем тихо отвечает он, трется головой, прикрывая глаза, успокаивает. Он действительно успокаивает, почти ничего не делая для этого, что начинает даже раздражать. Ему это так просто удается, злость пропадает, из-за этого Чонгук и бесится. — Ты в очередной раз показал мне, где мое место, — слезы все сильнее давят на глотку. — Когда поставил это. — Прости. Это ты хотел услышать? Я не из тех, кто жалеет, уж изволь, но такой я человек. Не люблю ложь и жалость, поэтому не стану сейчас просто гладить тебя по головке и говорить, какой я подлец. Это был просто засос, в сексе часто можно встретить, не знал? Согласен, переборщил с укусом, но… Дело ведь не в нем. — Ты никогда их не ставил, — ну вот. Как всегда он чувствует себя нашкодившим ребенком, виноватым перед Тэхеном. — Отличие лишь в твоем отношении ко мне, будто ты просто заткнул меня таким образом после двух недель отсутствия… Я хотел проигнорировать, но не смог, пришел, а в итоге получил порцию боли. Ты ведь сказал, что попробуешь понять? Почему тогда я снова остаюсь виноватым? — Я не говорил, что ты виноват. — Это делают за тебя поступки. Нечего больше сказать? Почему молчишь? — Хорошо, раз уж сегодня мы оба ведем себя не так, как всегда, то… — он резко обнимает, целуя в тот самый засос, не спеша отстраняться. — Правда, прости за это. Я не подумал, что смогу сделать тебе больнее. — Ненавижу… — он обессиленно роняет голову на плечо, карабкаясь руками по широкой спине, чертит на ней узоры, ощущая мягкие прикосновения. — А сейчас за что? — Всегда, — шепотом. — Я бы мог спокойно пореветь в подушку и винить весь мир о том, как он ко мне несправедлив, винить и ненавидеть тебя, после приходя вновь, ждать сообщения, как собачонка, когда я вновь буду тебе нужен, но вместо этого ты заставил меня сказать все прямо. И теперь я больше не злюсь, что самое неприятное. Я хотел злиться, хотел допустить крайней точки ненависти, чтобы… — Уйти? — Читаешь мысли. Опять. — Ну, — смеется, прижимая ближе. — Я ведь телепат. А еще ты слишком предсказуем, поэтому мне легко читать тебя. Ты не сможешь уйти, по крайней мере сейчас. — Знаю, поэтому мне и больно. Я сам для себя могилу рою, с каждым разом все глубже… Почему ты не можешь просто быть рядом, нормально… встречаться со мной, — чуть тише, неуверенно произносит он, — а не строить эти встречи, когда тебе вздумается, и не мучать меня? — Малыш, — зовет он и трется носом о чужой. — Что? — краснея от непривычного действия, спрашивает Чон. — Прости, что порчу такой… романтичный момент, хоть я и не жалую такое, но… по-моему ты попал в сказку. — Говнюк, — он громко смеется, после чего обнимает так крепко, насколько хватает сил. — Забыл совсем. Ты никогда не объясняешь, почему ведешь себя, как последняя скотина. И мне непонятно, почему сейчас ты позволяешь мне все это говорить, слушаешь и извиняешься. Ты псих? — Дурак. Я не могу говорить всего. Но иногда иду на уступки, как сейчас, почему сам не знаю. «Потому что, если озвучишь причину в слух, мне станет еще больнее. Лучше утаить, не солгать и не ранить правдой», — думает он, позволяя себя целовать. — Теперь ты не чувствуешь себя вещью? — Тэхен садится рядом с ним, прикуривая. В комнате появляется родной запах дыма, перемешанного с вишней, который Чон блаженно вдыхает, чувствуя себя в своей тарелке. — Уже не так сильно. Дай, — протягивает руку. — Чего тебе? Детям курить вредно. — А старикам тем более, — принимая сигарету, хмыкает он в ответ. Хотелось бы признаться в любви, ибо момент подходящий, но не хочется говорить это только в одну сторону, ведь то же самое он не услышит. — Я знаю, можешь не говорить, — Тэхен еще раз целует, все же жалея в тайне от себя. — Учти, это первый и последний раз, когда мы курим вместе у меня дома. Я правда против того, чтобы ты убивал свои легкие. — Это забота? — Что ты, просто тогда твои стоны станут не такими высокими и чистыми. Хотя и против хрипоты я ничего не имею. — Йа! — он слегка бьет кулаком в плечо, улыбаясь привычному сарказму в их общении. — Спасибо. — Не за что. Согласись, в сравнении со многим, это ничтожно мало. Ты понимаешь, о чем я. Так что здесь не за что благодарить, — Чонгук кивнул, собираясь спрыгнуть с нагретого места. — Куда это ты собрался? — Домой. — Ты останешься у меня, — он похлопывает рядом с собой, приглашая сесть обратно. — Мог бы для приличия спросить, хочу ли этого я, — Гук залезает на подоконник, поворачиваясь к Тэхену спиной, чтобы тот прижал его к своей груди, обнимая. — А ты не хочешь? Ну тогда можешь идти, — в шутку убирая руки, говорит старший. — Эй, эй, верни обратно, мне холодно. — Это уже другое дело. — Мне нравится, когда ты так меня обнимаешь, — в голосе чувствуется усталость на равне с сонливостью, Чонгук зевает, блаженно прикрывая глаза. — Я рад. Спокойных снов. — Не уходи только… — Отнесу тебя в постель, как только ты уснешь, а пока побуду здесь, спи, — он целует в макушку, не забывая образовать беспорядок в черных волосах, взъерошивая их.