Чёртовый красный

Утро начинается с ощущения, что что-то назревает. В отделе странно тихо — только шум кофемашины и шелест бумаг. Я прячу руки в рукава, пока стою у стола, пытаясь окончательно проснуться. Поттер сидит чуть дальше, за общим столом. Спина прямая, движения точные, лицо непроницаемое. Он почти не смотрит в мою сторону, но я всё равно чувствую, что он знает, что я здесь, с первой секунды. Элла проходит мимо с папкой, останавливается возле нас: — Паркинсон, Поттер, выезд. Один адрес. Вдвоём. Я поднимаю бровь. — И это мы вдвоём, потому что?.. — Потому что, — спокойно отвечает Поттер, когда Элла уходит, — так будет быстрее. Его тон не допускает обсуждений, и я понимаю: спорить бессмысленно. На улице тянет холодом, не тем городским, влажным, а сухим, колючим, от которого кажется, что воздух хрустит. Камин выкидывает нас опять где-то в Лютном переулке. Блядь, сколько здесь вообще мутных складов и почему концентрация треша зашкаливает? — Мы туда просто заглянем? — спрашиваю я, всматриваясь в стремные потрескавшиеся стёкла. — Сначала проверим периметр, потом решим. Проверили, решили. Склад встречает нас серым фасадом и полуоткрытыми воротами. Внутри гулко от каждого шага. Поттер идёт первым — движение отточенное, осторожное, но не медленное. — Держись за мной, — бросает он тихо, не оборачиваясь. — Я справлюсь сама. С каких пор я стала такой резкой? Наверное, из-за недосказанности во мне скапливается раздражение. — Это не просьба, Паркинсон. И это, чёрт возьми, звучит так, что я автоматически сокращаю шаг и оказываюсь в его тени. Первые ряды — пыль, ящики, пустые стеллажи. Я начинаю думать, что всё это пустая трата времени, когда в глубине раздаётся глухой грохот. Свет гаснет. — Назад! — Его голос в ту же секунду становится громче. Я не успеваю понять, что именно происходит, как Поттер резко тянет меня к себе. Мы отступаем за стеллаж, и я чувствую, как его плечо прижимается к моему, а его пальцы — обхватывают талию, удерживая меня от резкого шага вперёд. Из-за ящиков вырывается ледяной поток воздуха, такой сильный, что он сбивает с полок картон и ржавые банки. Я успеваю вдохнуть — и лёгкие сводит от холода. — Дыши медленно, — тихо, почти у моего уха произносит он. Голос низкий, спокойный, но от него почему-то становится теплее, несмотря на морозный вихрь вокруг. Хоть бы, сука, опять не заболеть. Когда всё стихает, он не отпускает меня сразу. Его ладонь всё ещё лежит на моей талии, и это ощущается как невидимый щит. — В порядке? — Он всё-таки смотрит мне в глаза. — Да… — отвечаю я, но голос предательски дрожит. Он чуть дольше, чем нужно, задерживает взгляд, потом кивает и отходит. Дальше мы идём медленнее. Он не произносит лишних слов, но я всё время ловлю его быстрые проверки: взгляд, движение головы, даже способ, которым он держит палочку, будто готов прикрыть нас в любой момент. В одном из проходов я задеваю ботинком обломок доски, и нога уходит вбок. Поттер снова успевает — цепко, резко, за плечо. — Смотри куда идёшь, — тише, чем раньше, говорит Гарри, но с тем же оттенком, от которого чувствуешь себя не просто под надзором, а под защитой. — Стараюсь, — честно признаюсь я. Он отпускает медленно, почти не глядя. Но я почему-то уверена, что Поттер запоминает этот момент так же, как и я. Когда мы возвращаемся к выходу, свет дня бьёт в глаза. И только теперь я понимаю, что большую часть времени не думала о холоде, опасности или о том, что вообще здесь делаем. Я думала о том, что каждое моё движение он отслеживает, что за мной идут, что меня ведут. И что он не отпустит, пока сам не решит: я в безопасности. Это и раздражает, и… манит.

Мы возвращаемся в отдел уже под вечер. Снег тает на плечах пальто, и в воздухе висит запах пережаренного кофе вперемешку с бумагой и чернилами. Поттер идёт первым, не оборачиваясь, но я чувствую: он слышит каждый мой шаг. В его кабинете тихо. Он снимает перчатки, кладёт папку на стол, а я остаюсь стоять у двери, наблюдая, как он привычно раскладывает всё по местам. — Садись, — кивает он на кресло напротив. Я опускаюсь, пытаясь выглядеть собранной, хотя внутри всё ещё отголоски ледяного потока и то, как он держал меня за талию. — Периметр чист, но следы свежие, — начинает он, перелистывая бумаги. — Вернёмся туда с командой через пару дней. — Значит, зря мёрзли? — спрашиваю я, хотя понимаю, что зря там ничего не было. Он поднимает взгляд. — Для тебя это был выезд. Для меня — проверка. — Проверка? — повторяю я, прищурившись. — Ты держалась лучше, чем я ожидал. Но есть над чем работать. Его тон спокоен, но в нём есть что-то, что одновременно колет и тянет. Он как будто подводит итог как куратор, но в каждом слове — намёк, что он видел больше, чем говорит. Я уже готовлюсь подняться, когда он вдруг останавливает меня движением руки. — Подожди. — Он наклоняется к нижнему ящику стола, достаёт что-то, завёрнутое в тёмную ткань. Разворачивает — и я вижу… Чёрную лодочку на тонком каблуке. Блядь… Моя. Та самая, которую я потеряла в его квартире тогда, в то ебучее утро, когда всё вообще пошло наперекосяк. Я моргаю, и в голове в секунду вспыхивает тысяча вопросов. — Нашёл, — просто говорит он, кладя туфлю на край стола. — Держал в столе, пока не мог вернуть. — Ты… держал её всё это время? — произношу я тише, чем планировала. Он смотрит прямо, без тени смущения. — Да. И в этом «да» — что-то, что звучит громче любых объяснений. Я тянусь, беру туфлю в руки и только теперь понимаю: сердце стучит сильнее, чем там, на складе. — Спасибо, — выдыхаю я, стараясь, чтобы голос не дрогнул. Он кивает, встаёт и, не глядя на меня, берёт папку. — До завтра, Пэнси.