Чума

      Я был рождён в грозу, в глубокое время ночи октября, в день темнейшего из саббатов ведьм и колдунов, и матерью мне стала женщина, едва ли помнящая лицо того, кто меня зачинал. Мое явление на свет стоило ей жизни, а приглядывавшей за родами старухе-травнице — обетованного покоя на заре глубоких лет.       О моем появлении знало не более пятидесяти человек. Десятеро молчаливо наблюдали за ним из леса — о них шептались как об адептах тайного культа, будоражившего воображение христиан. Остальными были жители деревни, которыми я до конца дней, уверен, так и не был понят и принят подобно другим членам общины. Травница воспитала во мне любовь к своему ремеслу. Я лечил и возвращал жизнь, будучи влекомым смертью. Словно чёрная мечта, изумительной красоты субстанция, она дразнила мое воображение и я желал углубиться в её тайны.       Я жил в месте, удаленном от крупных городов и поселений. Пустынное плато на севере Британии было окружено древним друидским лесом, сомкнувшимся священным дубовым кольцом вокруг домов из соломы и камня. Изредка к нам доходили путники и люди Короля. Порой они пугались отчуждению от многих мирских благ, но чаще — удивившись простоте и монотонности быта, просто проходили мимо. Это было около трёхсот лет назад.       В детстве я не расставался с луком и стрелами, которые вырезал сам по указке соседних мальчишек. Но я был мало склонен к играм с людьми — общение с духами трав и животных увлекали намного сильнее мой отвлеченный ум, однако более всего, как я уже сказал, мне нравилось наблюдение за таинством умирания. Несколько часов могло пройти, пока я завороженно наблюдал за истлевающей плотью в безусловной возвышенной молитве. Я знал, что присутствие зрителя придаёт значимости последней церемонии жизни. Но если в моих силах было воспрепятствовать кончине человека или зверя, я без раздумий делал все, на что был способен духовно и физически.       Лет с четырнадцати во время прогулок по лесу в поисках лечебных и полезных в колдовской работе трав я замечал, что чьи-то любопытные глаза преследуют меня и наблюдают за всяким совершаемым мною действием. Я знал о них и смирялся с вниманием, не чувствуя зла, которым так часто наделяли наблюдателей в деревне. В моих силах было ощущать, что они были осведомлены о тех ритуалах и порядках, которые я почитал как поклоняющийся природе.       На семнадцатом году жизни я надел чёрную мантию и был посвящён в лекари. В день, когда меня удостоили чести врачевать под покровительством главенствующей церкви коммуны я вновь ступил под тени родимого леса и дошёл до места, которое все годы было мне любимым и родным. В глубоком отдалении от известных троп, под самым спутанным и тёмным кровом чащи находился древнейший из ясеней, где я всегда находил покой и мудрость. Тогда, стоя на корнях и мокрых листьях, окружённый с каждой стороны стеной из коры и столбов, сплетений плюща и тернистых сухих ветвей, я поклонился духам и наблюдателям, знавшим меня с самого рождения, подобно тайным покровителям.       Медленно и бесшумно десять высоких фигур вышли из укрытия, и, задевая сырость леса рваными краями чёрных мантий, двинулись ко мне, обступая покругу. Они сняли капюшоны, бросавшие тени на их лица, и я узнал тех, кто в церкви были обещаны мне учителями. Наставники, обладавшие церковным саном, чёрные монахи, видимые на людях только проводящими обряды похорон и исцелявшими тяжелые недуги, многие годы скрывали свою принадлежность к Ордену Ворона — кругу мистическому и корнями восходящему к темной стороне друидизма. Итак, они замерли вокруг меня, и главенствующий — сутулый, тощий, с заострёнными как у покойника чертами бледного лица, поприветствовал меня. Я был приглашён разделить древнее учение, дававшее мне силу общения с духами и силами, неподвластными, но доступными для восприятия немногим людям. Я принял посвящение и совместил искусство смерти со знанием о жизни и здоровье.       Духи леса, обитавшие возле деревни, были скрытными и держали секреты вдали от человеческого чутья. Некоторые в зримом обличии напоминали причудливых животных, гоблинов, простейших из живых существ. Другие были на порядок сильнее и меняли форму с добрым, либо коварным умыслом. Иные по могуществу во многие разы превосходили человека. Им подчинялись элементы, своею волей они управляли поведением природы, и гнев их был воистину ужасен.       Леса наполняли стаи воронов. Ветви прогибались под весом облепивших их падальщиков, небеса трескались и крошились от звуков их нестройных голосов, и я научился различать в них слова, неявные для иного человека. Они указывали в стороны, где находилась смерть, подсказывали местонахождение редчайших и необходимых трав, передавали мысли, что могут быть опасными, если их думают другие, и давали подсказки о действиях, которые необходимо предпринять, подчинившись волеизъявлению судьбы.       В то же время я лечил. С утра до глубокой ночи я пребывал в беспокойстве и по единому требованию, когда всякий человек оказывался слишком слаб для визита в мой дом, прибывал к жильцам и давал им отраду в минуты страдания. Когда оно становилось столь сильным и неизбежным, что кончина была делом исключительно времени, я наблюдал, не отрываясь, за тем, как дух отходит от ослабевшего тела и молился за него, помогая преодолевать душе долгий путь до мира спокойствия.       Микстуры и травы, которые я создавал с любовью к делу и чувством благодарности к призванию, редко оказывались неэффективными. Я набирался мастерства, вычищая нагноившиеся раны, снимая жар, устраняя яды змей и насекомых. Вместе с другими врачами, разделявшими со мной тайны природных свойств, мы ходили по неровным тропам от дома к дому, где люди нуждались в лекаре или священнике. Небольшие строения почти всегда тонули в туманах, которыми был устлан весь громадный остров, где находилась эта отстраненная местность. Предрассветная холодная скупая синева встречалась с угрюмым нагромождением дождевых облаков. Они же темнели с уходом дня, и редко когда небо хотя бы на час обнажалось чтоб сверкнуть лучами солнца.       В этих местах жили люди, столь же бледные, каким был купол небосвода над ними. Они были просты и чрезмерно испуганны то ли от суеверий, то ли от недостатка здравости рассудка. Некоторые благодарили врачей чуть ли не вознося до небес, в то время как другие сторонились и считали наше появление у порога злым и трагичным знаком. Я лечил разные болезни. В основном люди страдали от травм или кишечных червей, не реже — заражение крови и падучая болезнь. Последняя на удивление встречалась часто, почти у половины жителей время от времени случались судорожные припадки, заставлявшие их корчиться на земле и дрожать в пугающих конвульсиях. Привыкшие к такому местные даже не останавливались помочь, зная, что любое беспокойство скорее навредит, чем облегчит страдания больного.       Я слушал природу, и вороны учили меня находить смерть и смиряться, когда воспрепятствовать ей я не мог. Вскоре я научился различать дух болезни. Не слушая слов и не видя лица, я ощущал вонь существа, овладевшего телом больного, и всякий раз мои решения приносили пользу здоровью пациентов. Решения, основанные на знании дела и глубоком чувстве его истинной сути спасали жизни и благополучие мирных людей, и они были мне за это кротко благодарны. В этом ремесле я нашёл своё призвание и вёл спокойную жизнь, блуждая от предрассветной мглы до самых сумерек по неизменному лабиринту узких истоптанных дорожек.       Попутно я обучался смерти, вороны учили меня смотреть в глубины её мрачных видений и картин, которые она являла в момент материализации в человеческом мире. Чарующе воздушные потоки проходили сквозь прогалины между костями распавшегося тела, изумительные звуки издавал хруст скелета и стук смыкающихся в безволии зубов желтеющего черепа — на этом языке громадная сила общалась со мной и поучала замогильному искусству. Долгое время я обучался и лечил, не покидая родной деревни, лишь в неизменные дни года мы с братством отправлялись в леса на мессы и шабаши, где заклинали силы природы и её исконные элементы, где обращались к Творцу не как к незнакомому грозному старцу, а как к миру в его бесконечном могуществе, величеству, проявленному в любой материи и форме, что осязаема и невидима.       Когда время близилось к рождественским праздникам один из наших братьев возвратился после визита в Лондон с багажом ценнейших знаний. В двух повозках на средства неизвестного, будь же он благословлен и счастлив, который он или она пожертвовал на благо просвещения братии, были привезены старые и новые фолианты, свитки, карты и словари, посвящённые искусствам скрытым, уходящим корнями в дремучие дали непостижимых тысячелетий.       На их страницах и между строками я обнаружил большую мудрость и с трепетом применял её при жизни. Техники алхимии открыли мне многие тайны, в том числе врачевания, и мои элексиры обрели большую силу и действенность, а исследованиям стала присуща более рациональная и систематичная форма. На тридцатом году моей жизни сквозь ветви леса на брусчатку дорог в изорванной и дурно пахнущей одежде к нам пробрался человек больной и изнеможённый. Изгнанный из столицы прокаженным, он искал пристанища у нас, и христианские сердца не смогли ему отказать. Это повлекло за собой последствия худшего характера — лепра распространялась среди населения, слишком недалекого, чтобы сторониться заражённого чужака.       Гнусная болезнь уродливым гоблином перескакивала с одного человека на другого, заставляя страдать и мучаться в ожидании нестерпимо затянутой смерти. И единственным, чем мог помочь врач в это нелегкое время, была изоляция больных и просвещение ещё здоровых об опасностях проказы ради избежания страшнейшего конца. Вот только знали ли люди Европы об истинной природе проказы? О путях её передачи, о мерзком существе, носящем болезнь? Могли ли понять эту болезнь и благоразумно е сторониться? Тогда это было известно лишь нам, лесным врачам, ведавшим больше, чем знахари и духовенство. С того дня я созерцал смерть повсеместно. Её энергии больше не были чистой субстанцией спокойной и блаженной природы. Кончина сопровождалась выделением флюидов на редкость ужасных, грязных, греховных, ведь человеческая душа была отравлена бедностью и страданием. Уродство и отвращение пришло на смену священному покою, и пусть я надеялся, что кризис временен и гармония восстановится в течении нескольких лет, ничего подобного не случилось, и я понял, что тьма и отчаяние не отступят.       Было решено призвать быструю всепоглощающую смерть. Мы с лесными отшельниками провели трудный и древний ритуал, где взывали к Богам мертвых облегчить страдания тех, кто был обречён годами погибать в кошмаре. Больные проказой не чувствуют боли. Но они созерцают собственное необратимое уничтожение. В естественной ситуации милостивый покой уберегает душу от наблюдения столь ужасных видений. Здесь же разложение происходило при жизни, люди теряли конечности, кожу, лицо. Рассудок их помутнялся. Умирание затягивалось, бесконечно долгие пытки переживали те, кто кого поражала неизлечимая болезнь. Нет, они не чувствовали физических страданий, ведь, как я сказал, прокаженный со временем теряет способность осязать и испытывать боль. Но что творится с душой человека, созерцающего столь дикие уродства собственного лица? Как выглядит такая метаморфоза для самой жертвы, некогда любившей свои неказистые черты? Выпадают волосы, слоится кожа, западает нос, исчезают глаза, и наконец наступает безумие.       Потому мы призвали смерть — быструю, неизбежную, очищающую. Она истребляла быстро, пусть с болью, но за считанные дни, и многим такой конец казался милосердным. Болезнь, пришедшая на смену лепре, явилась издалека, прежде её злой дух неприкаянно блуждал в пустынях востока и юга. Её переносил воздух, насекомые, животные, ею был отравлен гной из открытых нею же язв. Лишь пара дней, в худшем случае — неделя, и от человека оставались только тленные останки.       Мы сжигали тела умерших, препятствуя заражению здоровых. Дома мертвых семей были уничтожены. На их месте не менее чем через год должны были возвести новые жилища. Как дико и странно виновнику смерти слышать благодарности проклятых созданий, погибавших на его же руках. Родители приводили ко мне безносых ослепших детей, истекавших слюной, зловонных от неизлечимой болезни. И я исцелял их страдания, наводя порчу чернейшей из смертей.       Её дух охотно принял меня. Мне никогда не вредила эта сущность, сколько бы раз я не касался ран, крови и других телесных выделений. Я направлял её на тех, кто просил об этом, и удерживал вдали от людей, имевших здоровье. Не ведая из книг о названии и природе этой хвори, просебя я называл её «мор». И в добрых руках он очищал, не уничтожая. Но как порой бывают глупы деревенские люди! Полные сострадания и наученные доброте строгим словом Библии, многие ослушивались веления врачей и забирали прокаженных в дом, смывали с них грязь, одевали в свою одежду и поили из своей посуды. Другие любовно обнимались, делили постель и быт с больными возлюбленными и членами семьи, а заражаясь от них, вольно общались и соприкасались со здоровыми людьми.       С тех пор как благодаря братству зародилась надежда на спасение, прошло около двух лет. За это время невежество победило в неравном бою со здоровьем. Мор больше не слушал меня. Он отказывался поглощать жизнь отданную проказе, и больные вновь были вынуждены влачить существование в виде жалких, рассыпающихся при жизни теней. Мор затаился, существуя лишь в виде темного облака за моею спиной, как верный пёс сидит у ноги хозяина или посланник-ворон молчаливо наблюдает, восседая на плече своего человека. Он был самой чистой, сильной и разумной из болезней, созданной несомненно искусственно при помощи древнейших чар. Ни одно заболевание прежде не дарило таких значительных и драгоценных подарков людям, как мор. Все, кого я знал с дней, когда был ребёнком, все, кто побывал новорожденным младенцем на моих руках до того, как собственная матерь их касалась, в конце концов медленно и томительно погибли от собственного неразумия.       Единственным странным и необъяснимым обстоятельством было то, что лепра, забравшая жизнь мирного поселения и позже моих лечивших мудрых собратьев, не коснулась меня. Говорю же — столько заражённого гноя и крови, и пота, и слюны, и мокроты соприкасалось с моей кожей, но для болезни я был запретом, как если бы она боялась того, кто стоял у меня за спиной. Потому я остался один в поселении, полном трупов. Дождавшись, пока отмучается последний, проведя его сквозь страдания к мучительному избавлению, я собрал немногие вещи и книги, и покинул родное место навечно.       Я прибыл в Лондон, где столкнулся с обилием людей, информации, проблем, связей. Это дало мне возможность углубиться в искусство создавать яды и лекарства куда более современными способами. Передо мной в полной мере открылись изумительные чертоги новой, но столь знакомой и близкой науки — алхимии. Сперва по собственной наивности я думал, будто вещи, которые я практиковал среди родных, были совершенно чужды смыслу современной науки, однако чем глубже я вникал в техники не столько внешнего, сколько внутреннего искусства, тем больше понимал, что изначально все мои стремления имели единое направление, пусть разные способы реализации.       Внутренняя алхимия обучила меня концентрации и проведению опытов над душой и неосязаемыми сущностями. Я научился дистиллировать субстанции, не шевелясь и не открывая век, разучил языки общения с духами стихий, обрёл власть над собственными потребностями и страхом. И постепенно я забыл про мор, что стоял у меня за спиной, и только на закате долгой, спокойной жизни, внешне исполненной монотонным изучением фолиантов, болезней, ядов и веществ, а внутренне — экстазом познания и общения с существами, недоступными человеку, далекому от понятий герметичной тайны, призвал его в последний раз, чтобы встретиться с теми, по ком скучал долгие годы.