Чума

      Следующее видение - кипение толпы, шум и хаос грязного перенаселенного города, ослеплённого суетой и мелочными желаниями. Полис распростерся на склонах нагромождением крохотных домов: полуразрушенных, странно перекошенных, обсыпающихся, либо каменно-плотных, с ароматом выпечки и розмарина из квадратных окон, вина и пирогов с требухой.       Италианская деревня, заполненная обжорами, торговцами, бедняками, доминиканцами, шлюхами и убийцами. Смрад расползался коварным всепроникающим духом, въедаясь в одежду, волосы и сердца людей. На мне - чёрная ряса, какую носят по католическим канонам, ткань её пропитана миррой и ладанной смолой. Я облачился в церковные платья в самом юном возрасте и глубоко чувствовал писание, пусть не понимая его досконально. Закончив духовную семинарию и приняв сан, я навсегда попрощался с родными и любимыми, ради обучения в далёкой деревне Флоренции, куда был переведён архиепископом по неизвестной мне причине. В отдаленном монастыре я жил, придерживаясь строгого поста, соблюдая недели молчания и находясь в полной изоляции от постороннего мира более года. Все это время юноши моего возраста и способностей тонули в старинных первоисточниках, обучаясь странному искусству. Я умел выходить из сновидений в иные миры, я чувствовал душу в каждом предмете, растении и животном, окружавших меня. На долгих всеночных служениях я растворялся в фимиамах мирта в затемнененных кельях, в полумраке коптящих свечей, и мою сущность торжественно будоражило низкое бормотание молящихся вслух.       В мои руки не единый раз книга авторства царя Соломона. В обязательном порядке присутствующие обучались ключам, запоминая каждую деталь сложных печатей, некоторые из которых мне было позволено начертить спустя два года прилежного обучения. Вся жизнь казалась беспрерывным искуплением и аскезой, я чувствовал себя надежно спрятанным от суеты и проблем бедности, алчности, невежества и коварства. С положения духовенства я изучал бесов. Я был осведомлён в их гильдиях и иерархии, знал их ложный облик и смел заставлять являться по желанию в исконном обличии. Эту науку мне преподавали очень почтенные учителя, знавшие, что время упавших нравов особенно привлекало сущностей нижних миров.       Спустя некоторое время я был весьма умел в экзорцизме и сразу узнавал случаи, когда будет достаточно сильной молитвы, а когда от меня требовались действия, спонтанность и вся духовная сила. На моих глазах из ртов и кишок одержимых исторгались демонические существа, которых не представляется возможность спутать с любой естественной телесной реакцией. Некоторые угрожали, поднимали со дна души худшие страхи, вводили в видения, где пытки духа длились тысячелетиями; иные смеялись, ехидничали и дразнили, меняя голоса и произнося молитвы в обратном порядке, словно читая их с пергамента по отражению в зеркале.       За эту недолгую, наполненную странными науками жизнь я большую часть дней провёл вне людей. Пожалуй, главная мудрость, которую повторяли нам опытные и пожилые практики была в том, что демонов нельзя недооценивать, что их дух досконально чувствует помыслы и привычки человеческого существа, а потому необходимо быть бдительным даже в присутствии простейших из них.       Укрепившись в искусстве изгнания бесов, я чаще появлялся на людях и по необходимости проводил обряды. На моих глазах невежественные духовные авторитеты пытали тысячи невинных жертв, обвинённых в ведьмовстве и дьяволопоклонничеству, напуганные редкими, но страшными случаями истинной одержимости. Они не видели разницы между матерью, лечившей лесными травами ребёнка и больным существом, по воле зла вспарывавшим животы скоту и поедающим выпадающие внутренности.       Я обладал исключительным обонянием и чувствовал больше, чем всякий простой человек. Духи мертвых, неуспокоенные, погибшие болезненным путем, приходили с тонким трупным запахом и ароматом сырости. Бесы же бродили по земле с вонью серы, гниения и миазмов, их дыхание было тошнотворно, от единого вздоха перед глазами возникала падаль, оставленная в жаркий день под солнцем. Вонь была частью моей жизни. Воняли люди, воняла смерть и воняли бесы. Насилие и издевательства церкви, разврат, царивший в святынях, что стали грязнее борделей, жестокость, подлость и болезни людей были отличной приманкой для тех, кто властвует внизу. Из года в год число одержимых росло, деревню заполнял страх и трепет перед древним злом. Мы сами впустили его в наш мир своими поступками.       В один из дней я находился с другими братьями в молитвенном зале монастыря. Едва подступил октябрь, вне установленных порядков нас созвал диакон после длительной тайной молитвы. Тревога жила в воздухе, на лице и в каждом действии приближенных к нему служителей. Несколько месяцев деревни Флоренции изнывали от нападок чудовищ. Исчезали люди и скот, в лесу находили только обгоревшие кости и остатки одежды. Нас, юных братьев, кто частичкой души осознавалась, какие беды и разруха ждут мир в ближайшие дни, призвали к порядку и велели смиренно исполнять долг очищения. Как тех, кто мудр, наделён знанием и талантом, нас вызывали сильнейшие ипостаси католического духовенства ради восстановления гармонии в тайне от формальной власти и внимания несведущих жителей.       В те дни я нередко появлялся на пороге душевнобольных, кого невежды путали с проклятыми. Но те, кто был действительно одержим, действовали все более жалко и непредсказуемо, демонстрировали поведение и черты столь низкие, порочные и отвратительные разумному человеку, что надежда раз за разом слабела, и страх быть настигнутым Дьяволом в мгновение безоружности и ужаса постепенно занимал все большее место в моей душе. В один из дней я явился на порог семьи Тольятти. Их тринадцатилетняя дочь была одержима подлой и жестокой сущностью. Все началось с той ночи, когда юная Тереза была найдена в колыбели младшей сестры, которую в здравом рассудке девочка пылко любила. Подстрекаемая дьявольским существом, она задушила ребёнка и мирно заснула, обнимая бездыханное тело в худшем подобии нежных сестринских объятий.       Тереза кричала. Много ночей она страшно смеялась, называла себя разными именами, сквернословила и оскорбляла святое. Она пугала родителей, изображала непристоные акты, не сдерживая выкриков прямо среди улицы или в присутствии духовных лиц. Тереза прокляла человека крестившего её, и с тем действительно случилось несчастье, слишком нелепое и немыслимое по своей природе, чтобы оказаться совпадением. Девочка мучала животных, повреждала собственное тело стеклом, ветками и острыми углами, совращала мужчин и женщин, присматривавших за ней. Соседи, долгое время подкупаемые богатыми родителями Терезы, не смели выдавать её одержимость Инквизиции, возможно только потому она и дожила до дня, когда я пришёл чтобы исцелить её от дьявольщины.       Доминиканские собаки, приспешники Торквемады и подобные ему больные душой насильники невинных не отличат умалишенного от одержимого. Разница между ними существует, и она велика. Одержимый способен изрыгать литры крови, а потом смеяться так, словно с его телом все совершенно в порядке; он может заползти по отвесу на самый потолок и сидеть там час или два подобно ящерице, говорить на мертвом языке Вавилона, при жизни не обучавшись родному письму и чтению, рассказывать самые сокровенные секреты своей жертвы, поднимать из памяти подробности худших событий, о которых не знают даже близкие и дорогие люди; они хрустят позвонками и противоестественным образом сгибают ноги и руки, не гибнут от ножа и не нуждаются в пище. Тереза была именно одержимой, подобной многим, кого я видел до этого, но в разы хуже, коварнее, сильнее.       Когда я вошёл и за мною закрылся вход на чердак, первым, что я почувствовал, был запах. Скверная вонь, в которой была и трупная сладость, и выязко-кислый застой клоаки, и тяжелый горький запах испорченного ладана, выжженного до черноты. Казалось, воздух был пропитан ядом.       Девочка была привязана к креслу толстой бечевой, кровь небольшими пятнами окрасила пол. Она смотрела на меня хищно, с вожделением, ненавистью и насмешкой одновременно. А после гадким голосом произнесла мое имя, которое я не называл даже её родителям. Спутанные мокрые волосы облепили тощее лицо. Глаза от худобы казались неестественно большими, и тени под ними, на скулах и висках были впалыми и темными настолько, что можно было чётко просмотреть очертания черепа.       Я достал молитвенную книгу, настроил разум на палящий солнечный свет огненного меча архангела Михаила, и начал зачитывать молитву, действовашую на бесов хуже раскалённого свинца. Я имел почти неизменный алгоритм, который работал более чем эффективно в самых разных ситуациях и на сущностей разных ипостасей. Некоторые называли имена определённых святых, единственных, кто был силах изгнать конкретную сущность. В худших ситуациях, когда могила их была далеко, я призывал их дух, и этой незримой сущности было достаточно чтобы ввергнуть нечестивых существ в ужас. Против простейших чертей хватало специальной молитвы, произнесённой с возжиганием освященной свечи. К другим же я применял спонтанный подход, используя в случайном порядке все средства против дьявольщины - от можжевельника с чесноком до мистических, оккультных таинств, не столь далеких от христовых идеалов, как об этом могут говорить инквизиторы.       Ни разу прежде в моей жизни не появлялось демона страшнее того, что овладел душою Терезы. Он не смеялся с меня и не запугивал, лишь смотрел мглою чёрных кошачьих глаз сквозь душу, не мешая проводить обряд очищения. Я произнёс молитвенные слова, я воскурил ладан и окропил кожу девочки священной водой. Но дух смотрел на меня с мудростью и смирением, что уже выдавало его небанальную природу. Но с таким же спокойствием он реагировал и на вещи, которые любую другую демоническую сущность вывели бы из себя и причинили бы боль. Тереза сидела в полнейшем покое, обвязанная верёвками, не говоря и слова. Я даже бы засомневался в её одержимости, если бы не запах, который совершенно явно говорил о присутствии чудовищных сил.       Спустя несколько часов, я в который раз наклонился над девочкой, чтобы начертить крестное знамение на её лбу маслом мирры со священными словами, когда случилось то, чего я менее всего ожидал, спустя столь долгое время её смирённого спокойствия. В одно мгновение голова Терезы метнулась в мою сторону, и я с глубочайшим смущением и ужасом осознал, что устами своими она прильнула к моим, и её срамной язык проник в мой рот, чтобы впрыснуть яд подобно змеиному жалу.       Чудовище завладело мною на несколько длинных мгновений, и с поцелуем я почувствовал смесь горьких вкуса крови и некой отравы. Единый поцелуй, прежде чем я исчезну навсегда, - молвила Тереза хриплым, старческим, свистящим голосом, который ни при каких обстоятельствах не мог принадлежать такой юной деве. Тогда демон в последний раз рассмеялся её устами, и через минуту девочку тошнило чёрной зловонной желчью. Она кричала, рыдала и пыталась говорить что-то в своё оправдание за все злодеяния, совершенные нечистым подселенцем. - Кажется, я умру, - произнесла Тереза, выкашливая гнусное существо. Её глаза закатились, по щекам заструились слезы, и всхлипывала она с такой горькой беспомощностью, что не оставалось сомнений, что враг был окончательно повержен. - Спасибо вам, спасибо! - Борись за свою жизнь, Тереза, - произнёс я, - ты уже пережила худшие мгновения. То, что ты все ещё жива, после истязания такой темной сущности - чудо. Соверши для меня и своих родителей ещё одно. Оставайся живой, Тереза. Заклинаю тебя от имени всех, кто тобой дорожит! - Я не хочу. Спасибо, я больше этого не хочу.       С жуткими хрипами, дорожью и помутнённым от озноба рассудком девочка лишилась чувств, а после скоропостижно почила. В Царстве её невинную душу ожидало благословение за немыслимые среди живущих мучения. Тело ослабело, ещё несколько минут мы сидели недвижимо. Боясь проронить слово или совершить неаккуратное действие, я замер, и, кажется, какое-то время даже не дышал. Но наступило время передать Терезу в руки её родных. Непонятная скорбь одолевала меня с тех пор, и ещё долгое время каждый день я вспоминал о том, как покинула мир дышащих юная девушка, и как отличалась её истинная душа от того, во что превратило её коварное существо. Как странно и мирно оно ушло. Демон либо смертельно устал и наигрался вдоволь со слабым человеческим телом, либо скрыл настоящие обстоятельства своего ухода, перед прощанием вульгарно отомствив нам обоим.       Прошло с того дня не более трёх недель, когда братство серьезно взволновали новостью о случаях канибализма, свершавшегося возле ближайшей из деревень. Люди исчезали, уходя за дровами или просто путешествуя через лес. Пропажи не были уделом головорезов и воров. Бесстрашные охотники и просто неравнодушные жители деревень находили освежеванные белые кости, начисто обглоданные и целые. Не сломанные, не спрятанные, со следами повреждений и трещинок, словно оставленных зубами не очень большого и хищного лесного существа, которое дорожило каждой толикой человеческого мяса. Некоторые кости были чёрными от огня.       Вещи жителей находили и опознавали. Почти ничего из того, что принадлежало убитым не было тронуто. Никаких попыток скрыть преступление - лишь хладнокровно и равнодушно оставленные кости и вещи, которые людоеды не трогали умышленно. Кто-то находил кострища с остатками плавленной человеческой шкуры на камнях, другие набредали на пятна крови среди леса. Её было слишком много, чтобы не обращать на неё внимания и не ужасаться, переводя вину на хищных животных.       Многие братья покидали нашу злополучную местность, чтобы не заниматься неблагодарным и опасным делом поиска преступника. Они переходили в столичные церкви или примыкали к ненавистным доминиканцам. Я бы радо последовал их примеру, но слишком поздно спохватился и просто не знал, куда податься далее, прочь от мира, в котором я рос и который знал. Прошло совсем немного времени - дня четыре или пять, когда меня обязали заведовать поиском лесных чудовищ. Всего шесть человек помогали мне в выполнении этой нелегкой задачи. Сперва мы две недели выслеживали каждого, кто шёл злополучными тропами через лес, где случались исчезновения, потом и сами притворялись жертвами, только бы выйти на опасных убийц и остановить их деяния.       В один из дней, блуждая по туманным путям средь буковой чащи, я наткнулся на раненого мужчину. Едва живой, глотающий слова от страха, голода и удушья, он умолял меня помочь ему. Его правая нога была разодрана острой корягой до самого колена. Я донёс человека на собственном плече и нашёл ему место в амбаре винодела, кто был единственным из всех, согласившимся оставить незнакомца под своей крышей в столь неспокойное время. Очевидно, по мнению мирян, церковь должна была быть приютом для всех бедных, обделённых, смертельно и душевно больных, чтобы те не мешались под ногами у сильных, молодых и здоровых. Места в нашем лазарете не было. Да и находясь там, несчастный скорее бы подхватил горячку и умер, а не залечил рану. К святыням все чаще относились не как к дому помощи и Божьей любви, а как к свалке проклятых душ и клетке для больных, цель которой - избавить общество от того убогого сословия, которое пугает и воскрешает мысли о неизбежности смерти, перед которой равны все, вне зависимости от положения, денег и духовного сана.       В первые же дни я обеспечил спасённому благополучные условия для выздоровления. Но что-то во внешности этого гостя меня смущало, колебало мое доверие к нему. В первую очередь это были лихорадочно блестящие, бегающие, бешеные глаза. Его лицо лоснилось, блестело, как и белки его глаз. Он постоянно потел. Он был взвинчен. Его мало заботила боль в ноге - лишь то, что из-за повреждения ему трудно передвигаться. Человек назвался именем Троро. Эту странность мужчина оправдал спецификой региона, где он родился - деревни на юго-востоке, напитанной зноем и влагой. По легендам имена местных жителей предопределял звук, который был издан человеком или природой в первые мгновения жизни младенца.       Троро был неболтлив, но от голода он становился страстным и вспыльчивым. Его переполняли противоречивые эмоции, он был готов вот-вот залаять, подобно собаке от какого-то болезненного умственного возбуждения. Лицо его багровело, во рту выделялось слишком много слюны. Он мог лепетать какой-то бред, а мысли его становились путанными и болезненно торопливыми. Корнеплоды он поглощал неохотно, от овощей и фруктов ему вовсе становилось тошно, словно он телесно их не выносил. Но с жадностью и дикой страстью он набрасывался на мясо, особо наслаждаясь кусками, лишь отчасти прожаренными и розовато-алыми от крови.       Около двух недель я занимался лечением Троро. Он шёл на поправку быстрее, чем я изначально мог предположить. Я был аккуратен и предупредил всех, кто имел дело к братству и особому назначению, доверенному мне. Не было сомнений, что в тот день в лесу я обнаружил каннибала, и сейчас, крепчая телом, он выжидает возможность бежать, возможно даже прихватив меня с собой в качестве украшения кровавого обеда. Действовать приходилось крайне осторожно и продумано.       Убить Троро, не узнав, где скрываются его злостные собратья было бы глупым решением. Потому, применяя грубейшую лесть, я заботился о нем с большим почтением и постепенно заслужил доверие к себе. Он был слабо развит в плане умственном и явно внушаем, что выгодно сыграло в нашей ситуации. Один из дней я намеренно морил чудище голодом, и, когда он почти выл от бешенства, занёс в темный амбар под покровом тайны и напускного заговорничества, миску с человеческой плотью, которую попросил у лекарей проводивших ампутацию ноги нашего знакомого пастыря в этот же день. - Я принёс тебе, Троро, нечто особенное, - молвил я. Глаза людоеда засверкали, едва я переступил порог. Он различил запах мяса, которое я подготовил для него и потерял рассудок от восторга. Троро набросился на еду, с жадным остервенением отрывая куски. - Да это же... это ведь! Как же ваша святость позволила... Быть того не может, а! А-а! Сочная розовая ножка! Я бы её всю за раз обглодал бы! Какие ваша святость разрешила сотворить... - Не задавай лишних вопросов, Троро, - ответил я, пытаясь сверкнуть не меньшим безумием, - ты, мой друг, должен понимать, что я на твоей стороне. И я хочу чтобы ты бежал, только оправишься. Беги к своим друзьям и семье. Люди шепчутся, тебе готовят костёр и обезглавливание. - О! - людоед по-дурацки вылупил глаза, и из его округлённого рта выпал неразжеванный кусок мяса. - Как твоя нога, Троро? Они намерены явиться через три дня. Они готовятся. - О! Да я, - он, возбужденно напихиваясь человеченой, засуетился, - да я после вашей ножки оправлюсь в разы быстрее! Вскочу и сразу забегаю как чертёнок. Мигом умыкну в лесок, ха-ха! Что ж вы такое, ваша святость? - Я буду из таких как ты, Троро, но я пришёл издалека. Настолько издалека, что ты и не слышал о таких землях. И если кто-нибудь узнает обо мне, узнает, кто я такой из-за твоего проклятого долгого языка, я достану тебя из самой глубины этого чёрного леса и сожру твоё лицо!       Людоед вздрогнул и нервно рассмеялся. Он еще несколько раз назвал меня «святостью», а я молился про себя, только бы уродец взял мои слова на веру. - Уж не похожа ваша святость на мою семью, - пробормотал Троро. Его лицо стало румянее, а глаза блестели ещё ярче и страшнее, словно он был диким волком в темноте. - Они все кругленькие, румяные, с сильными ручищами. А вы вон какой бледный и тощий, как недокормленный мальчишка! - Говорю же, что явился из далека, - я придал голосу строгости, с которой наловчился общаться даже с самой ужасающей нечистью, чтобы не показывать страха. - И эта деревня - моя. Вся моя. - Ох и хорошенькая ножка! - мигом сменило тему существо. И тут он встал, потянулся, похрустев костями, и несколько раз подпрыгнул чтобы размять больную ногу. Тогда я с ужасом увидел, что его рана полностью исцелилась. На её месте образовалась чёрная корка и на моих же глазах отпала, а под нею остался лишь бледный безобразный шрам. - А-а-а, никогда такого не видели прежде, ваша святость? - подозрительно сказал уродец. Его настроение резко поменялось. - Что же вы за едок такой? Едок, который сам себя не знает! - Я никогда не имел подобных травм, - ответил я. - Знаю, что порезы, трещины в костях и небольшие лихорадки лечатся славным обедом. Но думал, что на твою рану уйдёт побольше времени. И у меня никогда не было семьи или друга, подобного мне, на котором бы я созерцал подобное. - Что-то я вам не верю, ваша святость. А что, если вы меня за дурака имеете? - Если можешь ходить, убирайся с моей земли. - А может, мне вас сожрать?       Он рассмеялся. Я никак не выдал ужаса, который переполнил меня после этих слов, и мое безразличное молчание ввело канибала в замешательство. Он подобрал недоеденную ногу, брошенную на сено. - Пусть святость докажет, что ей можно доверять.       Троро протянул мне ногу и я понял, что только худшее из деяний сохранит мою жизнь и поможет закончить дело. Отказ был непозволителен, я бы не покинул амбар живым. Потому я взял ногу и сжал её покрепче, чтобы была незаметна крупная дрожь моих рук. С абсолютным холодом на лице, я поднёс её ко рту и укусил как можно сильнее, чтобы мясо отслоилось сразу. С мерзким хрустом разъединявшейся плоти кусок оказался в моем рту. Я не жевал и не дышал носом, боясь почувствовать вкус человеческой плоти. Троро смотрел за мной с таким вниманием и жадностью, что не было возможности притвориться или как-то ещё избежать гнусной участи, и я проглотил кусок ноги и все внутренние силы направил на то, чтобы изобразить на лице удовольствие. - Кусай, кусай ещё!       И я укусил. Оторвал ещё один, два, три ломтя и проглотил с таким ужасом и отвращением, что был готов лишиться чувств. Страх был в моих глазах, но я скалился, изображая дикое удовольствие, лишь бы жить и поймать убийц тех, кто был мне дорог. Троро расхохотался. Это было столь внезапно для меня, что, видимо, от растерянности я вторил ему и рассмеялся ещё более жутким, холодным и безумным смехом. - Бедняга пастор! Кого же ты теперь поведёшь за собой, безногий поводырь!       Неудержимый хохот так и рвался из меня, и я даже заплакал, но к счастью людоед этого не заметил. Он поверил мне и, неуклюже поклонившись, поблагодарил, назвав заботливым, добросердечным, но очень странным собратом. Я сделал вид, что услышал какой-то звук в далеке. - Прямо сейчас. Ты должен убираться немедленно. Слышишь? Этот скрип - они точат вилы. - Вот так дела! - Я думал, они явятся позже. Нельзя больше ждать. Все это время тебе слишком везло, Троро. Не испытывай судьбу. Исчезни из деревни немедленно, если хочешь жить.       Якобы убедившись, что никого в округе нет и людоед может безопасно бежать навсегда, я отворил ворота амбара и выпустил Троро на свободу. Он принюхался, громко вдохнул воздух ночи и побежал в сторону чёрной полосы леса. Когда его силуэт почти скрылся в высокой траве, я поспешил обратно, к ожидавшим моего распоряжения монахам, затаившихся в трапезной через дорогу.       В течение двух суток благодаря неосторожности Троро и чутью охотничьих собак была разоблачена кочующая коммуна из тринадцати людоедов, отсыпавшаяся после кровавой бойни. К сожалению и всеобщему горю в недоеденных останках мы опознали Гильермо, сельского мальчишку, сына хорошего друга церкви. Тогда мы даже не знали о его похищении.       За нашими поисками явно следили дурные духи. То и дело, пробираясь сквозь кусты и заросли, я слышал их запахи. Они то появлялись, то исчезали, стоило мне только отвлечься.       Я занимался поиском вместе с остальными и имел возможность лицезреть быт и малую часть обычаев жутких лесных жильцов. Они существовали грязно, неопрятно и бессовестно. Женщины с засаленными волосами украшали себя костями и небрежными амулетами из сушеной кожи. Мужчины практически все были пухлыми и низкорослыми, с редкими волосами и жирными короткими пальцами. Детей с ними не было. Видно, нелегко удержаться от соблазна поглотить случайно пришедшее на свет беззащитное дитя.       Троро получил четыре удара ножом в живот и сердце, едва людоеды поняли, благодаря кому оказались в западне. Его оставили истекать кровью в лесу, а остальных связали, заковали в цепи, а особо агрессивных несколько раз полоснули мечом по плечам, чтобы запугать и пресечь попытки сопротивления. В деревне уже было уготовано помещение для суда и казни. Представитель доминиканцев, посланный Святой Инквизицией, явился в качестве свидетеля.       Преступников, прикованных друг к другу, завели в мрачное помещение суда. Присяжные с вытянутыми лицами, багровыми от огней пылавших свечей, сухо и строго, словно молитву, зачитали обвинения представшим перед справедливостью. ⁃ Вы подтверждаете свою причастность к убийствам, совершенным ради худших из животных порывов, осквернению могил и тел, спящих в них, нападениям на людей и совершению греха против Бога? - спросил судья, и тон его был столь непоколебимым и холодным, что ни у кого из подсудимых не возникло и мысли о том, чтобы солгать. ⁃ Вы приговорены к смерти.       После этих слов палач дёрнул цепь, сковавшую кровожадное семейство друг возле друга, и приказал убийцам выстроиться в ровный ряд. Когда требование было выполнено, палач, похожий на изувеченное шрамами нагромождение скал, вцепился в веревку, свисавшую с потока и потянул её вниз с редкой силой и ненавистью. Прежде всего он мстил за Гильермо, своего единственного и бесконечно любимого ребёнка. С почти неслышимым свистом от высокого сводчатого потока слетела утяжеленная свинцом коса, заточенная до смертоносного блеска, и по очереди, проносясь стрелой по прямой, отсекла головы убийцам невинных.       Эту вещь, жуткое изобретение древнего диакона Викента, использовали исключительно в разбирательствах с нечистью. Той самой, чья природа не надуманна, а реальна как день и как ночь. Я почувствовал горький привкус во рту и острую сосредоточенную боль. По неясной причине шрамы на моем языке, оставленные демоном, которые давно зажили и почти исчезли, снова начали саднить и причинять странную, жгучую боль. Это было так неожиданно, что я не сразу понял, что именно являлось источником боли. Обеспокоенный, я вышел на улицу. Я задыхался, нужно было срочно сплюнуть горькую кровь, и когда я наконец это сделал, с ещё большей тревогой обнаружил, что во рту скопилась странная чёрная субстанция, похожая на густую слизь.       Такие вещи я встречал неоднократно. Нечто похожее выходило из пасти освобождённых жертв подселенцев после осуществления священных обрядов. Запах, который я слышал в лесу, появился вновь. Он напомнил мне о Терезе, и я быстро понял, что демон, которым она была одержима, теперь отравлял мою душу, обманом завладев ею и выждав достаточно времени, чтобы набраться сил. С того злополучного дня прошло несколько месяцев. Был уже почти май, когда старые шрамы по неясной причине открылись. Я моментально взялся за молитвы и очищение, провёл над собою же сильный ритуал изгнания и выдержал суровый пост. Но мало того, что это не сработало, демон, притаившийся где-то внутри и прекрасно сознававший, чувствовавший каждую крупицу моего страха, был совершенно холоден и равнодушен к священным обрядам. Он только молчал, выжидая.       В одно утро я открыл глаза до восхода солнца, чувствуя, что злополучные раны снова воспалились и сочатся кровью с этими ужасными чёрными сгустками, говорившими запахом и вкусом об отравлении. Я встал, ополоснул элем рот и вышел на короткую прогулку под луной, чтобы умерить волнение. Тогда впервые я услышал странное обращение ко мне. Некто звал меня по имени, немного изменяя его на латинский манер. Слова звучали как слишком громкая мысль - спустя мгновение я сомневался, были ли они действительно произнесены вслух. Так общаются духи и демоны. Физически они не располагают легкими или гортанью, у них нет голосовых связок, чтобы издавать звуки подобно человеку или зверю, потому их речь сырая, похожая на шёпот ветра или шелест листвы.       Сперва голос говорил редко, тихо и почти неразборчиво. Единичные слова я различал с трудом, но позже их становилось все больше, они звучали отчетливей, складывались во фразы и целые предложения. Сперва бессмысленные, а потом личные и слишком важные. Голос задавал вопросы, порой заводившие в тупик, вызывающие раздражение и страх. Он постоянно диктовал злобные подсказки, гадко отзывался о людях, заставлял думать дурно о прихожанах и близких друзьях. Наигравшись, голос перешёл к просьбам и командам. Первыми, простейшими, были приказы постучать себя по лбу и почесать нос. Они повторялись многократно, каждую минуту дня и ночи. Это казалось редкой нелепицей, но признаться, на десятый день я не выдержал и в бешенстве подчинился. Это понравилось демону и он стал диктовать мне еще.       Я молился и провёл ещё шесть обрадов, не принёсших ни пользы, ни облегчения. Посвятить кто-то из монахов в такую позорную и пугающую тайну было слишком страшно. Часть меня чувствовала, какой бедой и презрением мне это чревато. Возможно страх был не моим, а навеянным чудовищем внутри. В любом случае я так и не решился сделать это вовремя.       Мы общались, я требовал у голоса назвать себя и своё происхождение. Он поведал мне своё древнее прошлое. Сущность погубила каждого, кем завладевала, она существовала в мире задолго до того, как люди разделили его на добро и зло. Мы разговаривали в моих мыслях каждый день. Чудовище знало мои худшие страхи, тайны, слабости, и использовало их столь умело, что я был бессилен перед его колдовством.       Странные сны стали сниться мне каждую ночь. Они были так правдоподобны, последовательны и похожи, что я снова и снова принимал их за явь. Все они обязательно включали в себя образ убийства. Я видел собственные окровавленные руки, чувствовал, как раз за разом вонзаю ножи в человеческое тело. Мне снилось, как я убиваю топором, стрелой, ядом, водой, мешком на голове, захоронением заживо, мотыгой, поленом... Был сон, где я выкладывал кусочки тел в виде треугольника в холодных сумерках и пил кровь из отломанного по форме чаши куска черепной коробки. Демон заставлял меня чувствовать удовольствие и восторг, проживая видения во сне, словно то, что я совершал, приносило мне большое наслаждение. Было очевидно, что меня готовили к убийству. Больше всего я боялся, что один из таких снов не закончится с пробуждением, и я действительно окажусь с мертвым телом у ног и виной за худший из грехов. Напуганный и изведённый, я решил открыться старейшему служителю, кто некогда был моим учителем и должен был знать, как помочь.       Я явился перед ним, многократно обдумав, что произнесу и как опишу свою беду. Но когда я подошёл к степенному старику, ухаживавшего за залитым воском священным инвентарем, я почувствовал, как во рту с ужасной силой возродилась острая, невыносимая боль. Мой язык словно раскалился и распух, я выбежал на улицу, и выплюнул странное чёрное вещество, блестящее как смола, а по консистенции похожее на свернувшуюся кровь - густую, гладкую, но слишком темную, без примесей красного цвета. Это повторилось и тогда, когда я решился снова поговорить с учителем о том, кто сидит внутри меня. Оно не давало промолвить и слова. В другой раз я просто упал без чувств, не успев открыть рта в присутствии тех, кто мог бы мне помочь.       Когда я пришёл в себя, мне велели не двигаться. Я проснулся в темном помещении лекарской комнаты, тонувшей в огне тающих свечей. Рядом отмывал инструменты древний врачующий монах. Взяв щипцами скальпель, он недолго подержал его над пламенем. Я чувствовал себя плохо. Слова застряли в горле, и пусть впервые за долгие дни голос смолк и никак не выдавал своё присутствие, какое-то страшное ощущение заставило меня крупно задрожать. Доктор повернулся в мою сторону. На лице старика Пауля я прочитал сожаление и усталость. - Мне жаль, милый друг. Ты, как помнишь, лишился чувств на пороге храма. Что же ты не сказал нам? Что же не обратился ко мне? Пришлось отрезать твой язык. Он почти полностью сгнил. Ты знал об этом, и едва не лишился жизни! Благодари Господа за то, что мы про это вовремя узнали!       Содрогаясь от крупной дрожи и ужаса я приподнялся и сел, неспособный словами выразить весь страх и непонимание происходящего. С каждым мигом, я все более отчетливо ощущал кошмарную пустоту во рту. Языка больше не было! От овладевших мною гнева, ужаса, обиды, скорби и других сильных неописуемых эмоций голова закружилась и потяжелела. - Спокойно, - с тревогой проговорил Пауль, - главное, ты жив! Ещё бы день, или даже несколько часов...       Его слова растворились, смешавшись с душным, жарким воздухом. Все замедлилось, стало тяжёлым и вязким как воск. И голос, словно выжидая верного момента все это время, спокойно и твёрдо велел мне сделать то, чего я больше всего хотел. Старик слишком поздно осознал, что случилось. Я вскочил, выхватил из футляра только обработанный скальпель и вонзил его с жестокой точностью прямо в сердце врача. Прежде, чем он упал, истекая кровью, замертво, я нанёс ещё три или четыре удара.       «Некуда отступать! Делай все, что пожелаешь, его тело теперь полностью твоё!»       Я подчинялся голосу безвольно. Он управлял мной через худшие чувства, стоило мне только потерять контроль. Я вырезал мертвецу глаза и язык, сделал разрез на глотке и ставил туда горящую свечу, которая дала мне должное освещение для остальных чудовищных действий. Я надрезал сгибы локтей, выпустил ещё жидкую кровь. Щипцами, которыми он придерживал мой язык перед тем, как отрезать его, я расковырял ему брюхо, достал печень, селезенку, дряблые узловатые кишки... но этого казалось недостаточно. Тогда я обернул ими шею, задевая свечу и вдавливая её глубже в трахею, сделал небрежную гадкую скользкую петлю, а потом с силой и жестокостью, которые неведомым образом бурлили во мне, обычно слабом и не склонном к могуществу, превышая возможности простого человека, вздернул тело и оставил его подвешенным на стальном крюке для фонаря. Свеча ещё горела в его горле, обжигая кожу и опаливая щетину, когда я внезапно ослабел настолько, что без сил и чувств рухнул на окровавленный пол.       Все последующие события я словно наблюдал со стороны. Вот послушник заходит в комнату мастера и пятится с ужасом, а его бледное лицо заливают слезы. Вот врываются монахи, прибегает викарий, смотрят мгновение с немым ужасом на мое безвольное тело, на врача, повешенного на собственных кишках, на огарок свечи, растекшийся по его ключицам...       Мое тело поднимают, один из монахов отскакивает от страха, когда демон скалится ему моими зубами. Три дня под стражей, никчемные, жалкие попытки освободить от напасти того, кого они любили, а потом господние псы, Инквизиция и суд, и долгожданная коса, утяжеленная свинцом в руках палача, отсекающая голову и, наконец, прерывающая нечеловеческие страдания.