Я просто хочу сделать нас счастливыми...

— Итак, вот я и здесь. Вещи разложу потом. — Да когда захочешь. Боже, как я рада, что отец не вернётся до средующей среды! — Да, кстати, а куда он поехал? — Я и не спрашивала. А есри бы и спросира, не усрышара бы ответа из-за собственных криков радости. Вот такой диалог произошёл между Шайн и Японией в тот день, когда первая пересекла порог дома второй с целью пожить у неё недельку. Нет, причина не в ссоре Шайн и Рейха. Просто Шайн как-то попался в руки журнал о взаимоотношениях с тестом «Насколько вы и ваша половинка зависите друг от друга». Шайн заставила любимого пройти его с ней и оказалось, что, впрочем, не вполне удивительно, что оба зависят друг от друга на 70 процентов. Рейх сказал, что не верит во все эти бредни типа «пройди тест и узнай, кем ты был в прошлой жизни», но Шайн была убеждена, что пора бить тревогу. Поэтому, любимые решили пожить раздельно неделю, чтобы вновь обрести самостоятельность в образе мышления — а чтоб соблазна вновь сойтись не было совсем, дом Рейха покинули оба. Рейх уехал к семье, а Шайн — к Японии. — Это так здорово! — кричала Япония, не в силах успокоиться, — Мы будем ручшими сожитерьницами в мире! Я сторько всего придумара — мы с тобой сегодня да и потом будем рожиться не раньше трёх! А можем вообще не рожиться — тут нет никого, кто бы погнар меня в постерь! — Да, конечно… — ответила Шайн, обрадовавшись тому, что захватила успокоительное. Пожалуй, нет смысла описывать, чем занимались подруги в первый вечер. Обычные девчачьи дела — уважаемый читатель может додумать всё это сам. Важно, что произошло незпдолго до отхода ко сну. — Шайн… — сказала Япония с долей робости, — Скажи… мы ведь ручшие подруги, правда? -Конечно, какие в этом могут быть сомнения? , — спросила Шайн, приобняв Японию и чувствуя, что не всё в порядке, — Тебе нужна помощь? — Да… Но не серьёзного характера, правда. Мне… мне неровко просить тебя об этом и я хочу знать, будешь ри ты думать обо мне прохо, есри… это будет что-то, не совсем… приричное? — Япи, я никогда не подумаю о тебе плохо. Честное слово. Да и как ты могла в этом усомниться? — Я знара, что ты не подведёшь! , — и, вскочив, Япония помчалась к себе в комнату, вскоре вернувшись с не особенно толстой тетрадкой. — Здесь, Шайн, — сказала она, понизив тон до шёпота, — мой Magnum opus, который я никому и никогда не показывара — и сейчас ты поймёшь, почему. Понимаешь… я уврекрась фанфикшином. — Господи! , — Шайн не смогла сдержать вскрика отвращения. Оставалось надеяться, что Япония пишет не на тему её любимого сериала. — И какой же фэндом ты… — О, никакой. Понимаешь… герои моих изысканий… это просто другие страны, причём всегда те, которых мы знаем рично. Шайн на секунду опешила. — Погоди. Ты хочешь сказать, что придумываешь эротические фантазии с… нашими знакомыми? — Ну, там не торько порно, — слегка обиделась неко, — Это, скорее, размышрения о том, как могра бы срожиться история, есри бы страны быри… Скажем так, срегка рювиобирьней друг к другу. — И чего же ты хочешь от меня? , — Шайн уже знала ответ на этот вопрос. — Я… понимаешь, мне… — выговорить это было для Японии наиболее сложно, — Мне не хватает живости в описании постерьных сцен и я… я хотера бы, чтобы тут ты мне помогра. Понимаешь, со мной такого никогда не быро… — Погоди. Ты девственница? — Ну… как бы… — А как же Китай? Разве вы никогда… — Да нет, он предан старым обычаям на эту тему и ни в какую не хотер рожиться со мной до федерации. Даже то, что я подмешара ему сроновью дозу афродизиаков в кору не помогро — он спустир все дера в дыру в картине Моне, ну той, что зображает накронившуюся женщину. — Иди ты! — Да… Надо быро сперва уйти из того ресторана… Короче, ты мне поможешь? — Нет, Япония, прости, — Шайн понимала — они подруги, но, всё же, любым просьбам есть предел, — Это… слишком личное, чтобы переносить его на бумагу. — Но о тебе там и речи нет, честное срово! — Не важно о ком — я не говорю о таких вещах. — Но, Шайн, реаризм — не просто моя прихоть! На сайте, где я выставряю свои фанфики проводится конкурс за наиборее правдиво написанный опус. Приз — стопроцентная скидка на рюбую покупку в рюбом магазине «Ордован Сторс». И я не дря себя стараюсь — я хочу подарить отцу на День рождения что-то по-настоящему ценное, а, значит — и дорогое. Помоги, Шайн, прошу! Об этом никто не узнает, крянусь! Шайн вздохнула. Отказывать было неудобно, но описывать свои чувства от… Да ещё и вставлять на всеобщее обозрение… Нет, это было невыносимо. Но для Японии это было, похоже, действительно так важно, как она говорила. Шайн закатила глаза. — Ладно, — процедила она сквозь зубы, а про себя подумала: «Вот только попробуй когда-нибудь сказать, что я мало для тебя делаю, только заикнись про это» — УРА! , — Япония чуть не задушила Шайн в обьятиях, — Ты ручшая из всех! Ты ручше, чем ручшая! Ты ручшая во Всеренной и во всех временных риниях! — Я знаю…

***

— Так, с чего бы начать? , — Япония лихорадачно листала тетрадь, пытаясь выбрать сюжет позавихрастее, — Вот. Это тебе доржно понравиться. — «Переговоры зашри в тупик», — прочитала Шайн название, подумав: «Боже, она и при письме меняет л на р», — Что ж… Особой беды не предвещает. Шайн начала читать. — Серьёзно? , — спросила она через минуту, заливаясь смехом, — Столетнюю войну прекратил перепихон Англии и Франции? — Они просто перенесри поре боя к себе в спарьню, — объяснила Япония, — Кто первый кончит — уводит войска. И вот — в процессе они поняри, как бризки. — О, тебе бы историю преподавать! — Не говори, что ручше бы так всё не быро. Давай, переходи уже туда, где начинается трах. Шайн опустила глаза. То, что она прочла, невольно улыбнуло её своей наивностью. — Ох, Япи, Япи, — пожурила она, — Ну как так можно писать? «Англия засунул Франции свой хуй по самые яйца и начал двигаться, как озверелый крестьянин, толчущий масло в бешеном порыве. В итоге масло и полилось из заветной дыры». — Ну, оно же похоже на масро? Майонеза тогда не быро — и пошутить про него не ударось бы. — При чём тут это? Ты… ты просто весь процесс сводишь к бездушной механике! Пойми, когда нет чувств, когда всё строится на движении поршней — ты так добьёшься, что твои читатели будут зевать, читая про то, что должно их будоражить больше всего. — Ну я не знаю… что при этом чувствуешь. Потому и позвара тебя на помощь. — Ладно уж, я немного попишу за тебя. В конце-концов — так думала Шайн — правильное описание чувств обоих участников соития указывает на наличие именно любви, а не простой животной похоти. Напряжённо вспомнила она, что чувствовала во время своего первого раза — вспомнить это было не так сложно — и щёки немки покрылись едва заметным румянцем. Надеясь, что её язык не будет слишком примитивным, она начала писать, всё больше втягиваясь в процесс. В итоге, окончив, она перечитала свеженаписанный текст: «Англия несмело, робко поддвинулся к Франции. Скольких он имел до этого — на официальном уровне и частном — но именно эта несравненная нимфа заставила его почувствовать себя бессильным и ничтожным одним своим, полным нежности взором. Неужели она просто притворяется, что также взволнована? Наверняка она чувствует к нему лишь отвращение и не более того. Ах, как бы он желал быть поверженным ею в бою прямо сейчас, лишь бы иметь возможность лежать у её ног и не разуметь более своей ничтожности рядом с нею. Ах, если бы он знал, что Франция чувствует не просто то же самое, но гораздо более — она, осознавая себя, слабой и беззащитной перед этим непревзойдённым Аполлоном, желала также быть и покорной ему — хотела, чтобы он сам нёс её на крыльях в пучину наслаждений и счастья, хотела быть частью его навсегда — отныне и навек. И, в то же время, делать счастливым и его. Если он только может стать счастливым со своим кровным врагом… — Прошу… — прошептала она, — Давайте… начнём побыстрее… — Да… — как никогда искренне согласился Англия, — И побыстрее кончим. — Закончим, хотели Вы сказать? — Это уж кто как… — попытался пошутить Англия. Франция засмеялась в ответ. Её жемчужные зубы сверкнули при свете свечи, как оникс. О, никогда Англия не видел ничего более прекрасного, более достойного звания восьмого чуда света, чем эта улыбка. Франция понимала, что начать следует ей. Опустив взор, она стала расстёгивать ночное плате. Англия тое отвернулся, не в силах совладать с предчувствием скорого созерцания натуры этого… ангела. — Милорд Англия… — услышал он всё тот же робкий шёпот, — Повернитесь… Он повиновался. То, что он увидел, поразило его, словно молния. Опусти взор ниже подбородка своей единственной, он увидел две чудесные, спелые и налитые соком груди, которые, как казалось, словно плоды вожделения росли из тела парижской Афродиты. Её соски казались двумя зрелыми ягодками, готовыми принести удовольствие сродни вкушению райского плода тому, кто удостоится чести объять их своими губами. А ниже… ниже… Англия лишь страшным усилием воли заставил себя окрыть глаза, когда Франция, всё так же смущённо отворачиваясь, легла на спину, раздвинув ноги. «Будь что будет», так думала она в этот момент, «Пускай увидит всё сразу. Если он посчитает меня уродиной, пусть не имеет в этом никаких сомнений» Но мог ли считать Францию таковой Англия, который, не в силах оторвать згляд, созерцал половые губы этого райского существа. Чудесная, мягкая и нежная расщелина, покрытая, словно плющом, чёрными волосами, чуть раздвинулась, обнажив его взору вожделенную горошину. Этот проход был наиболее совершенным из всех, что он видел, он по-настоящему ласкал взор, заставлял поверить в то, что существует на самом деле тот идеал, который сознание воплощает в мечтах о совершенной красоте. О, только бы эта безупречность не отбила у него охоту смотреть на что-либо ещё в своей жизни! — М… миледи, — прошептал он — и Франция зажмурилась, приготовившись услышать слова порицания, — Я… я вожделяю Вас… И Англия осёкся, не поверив собственным словам. Франция же широко раскрыла глаза от удивления. Неужели? Он и вправду хочет её? — Прошу, — сказала она, — Теперь Ваша очередь… Не вполне осознавая, что делает, Англия стянул с себя рубашку, а затем — штаны. Франция не стала отводить взгляда, когда он обнажил свой детородный орган. Теперь настал её черёд услаждать взгляд. Этот пенис казался идеальным во сех отношениях — небольшая, приятной формы головка, словно взиравшая на неё и манящая к себе, длинный ствол с гладкой кожей и при этом — идеально прямой, словно созданный для того, чтобы давать жизнь совершенным существам. Принять его в себя казалось недостижимо высоким счастьем. Анлия навис над Францией, не решаясь осквернить собственным телом Совершенство. Франция прошептала: «Давай» и сама подтянула Англию к себе. Тот же нащупал концом воротца и, сделав рывок, вошёл. Ощущение того, как стенки лона воплощения красоты охватывают его пенис были непередаваемы — ни у кого — у тысячи тысяч поэтов всех эпох не хватит слов, чтобы полностью описать великолепие этого соединения — как для Ангии, так и для Франции. Последняя издала невероятный по силе стон наслаждения, почувствовав, как тот, кому она готова поклоняться как смыслу бытия не только её, но и целого мира, наполняет её собой. Она чувствовала то, что теперь они одно целое ощущала его всем телом, кровь ударила в голову, заставив испытать невероятный жар — теперь все её мысли до одной улетучились, осталась только захватывающая остатки её сознания страсть, желание чувствовать это единение как можно дольше, нет — вечность, пока существует хоть что-что, что можно назвать существованием. Повинуясь этому желанию, она начала двигаться. Англия ответил тем же. Вскоре разум окончательно покинул обоих — теперь они были одним большим клубком наслаждения, двигаяь в бешеном темпе, крича и извиваясь в муках наслаждения. Окончательный миг налетел внезапно и притом — сразу для обоих. Англия ещё успел закричать: — Приближается! Миледи! Примите ли Вы моё семя? — ДА, ДА! Франция вдруг почувствовала, как мышцы её таза одновременно напряглись и тут — словно молния пронзила её — непередаваемое, невозможное, слишком высокое для того, чтобы существовать наслаждение, превозносящее на небеса, дарящее возможность ощутить чистое, эталонное понятие слова «радость». То же, судя по крику, испытал Англия. Это чувство держалось на своём пике долю секунды, ощущавшуюся словно вечность, а когда начало спадать, его вновь усилило для Франции другое чувство — чувство того, как семя её возлюбленного наполняет её. Обессиленные, обе страны упали на кровать. — Я люблю Вас, миледи, — прошептал Англия. — Я Вас также, милорд, — ответила Франция.» — М-да… — протянула Шайн, дочитав до конца, после чего подвинула ноутбук к Японии. Та принялась оценивать творчество подруги. Постепенно её взгляд всё более стекленел, а рот вскоре раскрылся. — Япи, — Шайн тронула неко за плечо. Та резко повернулась, словно выйдя из оцепенения и сказала: — Да… доржна сказать, это впечатряет. Доворьно… будоражит воображение. В принципе, я могра бы это вырожить. Хотя, возможно, кое-кто и будет ворчать, дескать, эй, тут даже внятного дорбежа и обкончки на рицо нет, но пусть идут и дерают это сами с собой, а у меня будет вот так. — Это хорошее решение, — согласилась Шайн, — Пусть учатся обращать внимание на чувства, а не на механику. Скажу честно… мы с Рейхом пару раз по его настоянию смотрели фильмы для взрослых, ну там разные «Ночной позор», «Сладенькие сисечки-3», «Члены оргазмизации», но… — Да уж, «Ночной позор» — то ещё зрерище, а особенно — «Шкорьница-2». — Ты о чём? — Да… ни о чём. — Нет, я не про то, что они отвратные — меня страшно доставало то, какие же они скучные. — Что? , — вот это было и впрямь неожиданно. При Японии никто ещё не называл порно скучным. — Да. Подумай сама. Большую часть времени нам показывают, как двое людей долбят друг друга. И всё. Три минуты сюжета, а оставшиеся два часа — работа поршня в машине. Как если бы нам показывали два часа, как человек ест, или спит — тоже, как бы, процессы жизнедеятельности. — Но, Шайн, когда рюди смотрят на ебрю, они исптывают нескорько иные чувства… — Именно — и поэтому порно эксплуатирует примитивизм. Те, кто это смотрит похожи для меня на тех, кто ходит на никакущие боевики только ради «бах, ба-бах, тра-та-та-та» и швыряются попкорном в экран, когда начинается раскрытие персонажей. Ты уважаешь таких людей? — Ну… нет… — Вот и я тоже. Короче, есть разница между порно и между красивой эротикой — и последняя возбуждает куда сильнее, чем простой перепихон. Вот я и советую тебе писать в таком духе. — Возможно… — Япония всерьёз задумалась, — Возможно ты права. Знаешь, а давай писать вместе! — Вместе? , — к этому Шайн не была готова, — То есть… постоянно вместе? — Ну да — как соавторы. С меня сюжет, с тебя — красивое описание еб… соития. Будем нести курьтурный взгляд на вещи в массы. Давай, тебе не придётся писать много. Шайн было крайне неловко дать повод засчитать себя в злославные, с её точки зрения, ряды фикрайтеров, но затем задумалась. А если? Если она сможет пролить хоть какой-то лучик красоты на клоаку похоти и разврата? Если она будет писать так, как считает нужным и её стиль начнут ценить, а затем и копировать? В принципе, попытаться имело смысл. Тем более, она любит новые начинания. Тем более, делать ей особо нечего в последнее время. — Ну что ж… почему бы и нет?

***

На следующее утро после завтрака Япония поставила перед Шайн ноутбук с сюжетом про несчастную любовь Гаскони и Уэльса, родители которых (Англия и Франция), были на ножах (хоть теперь уже не очень, но об этом никто не знал). Как и всегда, влюблённые тайно встретились в будуаре, владлец которого (Верона) не задавал вопросов касательно личности прибывшего. И вот, по замыслу Японии, Гасконь должна была отсосать Уэльсу. Шайн смутилась ещё раньше, чем в прошлый раз, но, всё же, принялась за работу: «Развязав тесёмки, Гасконь освободила детородный орган любимого…» — так началась новая глава. Вслед за этим Шайн написала сцену кунилингуса Бразилии Аргентине. Когда Япония закончила читать, она машинально сглотнула слюну (и Шайн даже догадалась, на каком именно моменте). — Да уж… — сказала неко, — Написано… реаристично. Скажи, а вкус всегда… сорёный? — Ну знаешь, я пока никого, кроме Рейха не пробовала. — Да, да, конечно, — Япония выглядела слегка… расстроенной? , — Я думаю, вырожу эту граву вместе с предыдущей сегодня вечером, — после чего опять вздохнула. — Что-то не так? , — спросила Шайн. Уж не стала ли подруга завидовать её таланту? — Да ничего, просто… просто дождь тоску навевает, — Япония встряхнула головой и улыбнулась, — Срушай, я подумара… Может и я попробую написать что-то в твоём духе? — Почему бы и нет? , — Если бы Япония научилась писать также, Шайн была бы совсем не против такого — описывать постельные сцены всё ещё было для неё неловко. — Торько дря этого надо знать, как это на самом дере, — опять вздохнула Япония, — Есри бы я умера дерать всё правирьно… Ну, скажем, минет, — с этими словами неко взяла и очистила банан, — Может, потренироваться вот на этом? Есри что, объяснишь, как правирьно, радно? Шайн чуть не поперхнулась, хотя её рот и был пуст. Фактически подруга просит научить её искусству доставлять удовольствие. Но Япония смотрела так жалостно, что Шайн не могла не поддаться: — Ладно, если что, я скажу. — Спасибо, — Япония попыталась запихнуть весь банан целиком и поперхнулась. — Да ты что — не всё же сразу! , — засмеялась Шайн. — А у порноактрис поручается! — У них горло натренированное. И, вообще — сперва надо легонько пососать головку. Япония попробовала пососать верхушку банана, но вынув его, лишь вызвала новый протест Шайн: — Да нет же — глянь, на ней следы твоих зубов остались! Надо легонько. Дай покажу, — и Шайн, почистив другой банан продемонстрировала своё мастерство. Япония глянула на это с лёгкой завистью, после чего съела свой банан и почистила новый, проделав былую работу с большей осторожностью. Теперь следов не было и Шайн наконец-то похвалила подругу. — Умница, — сказала она, — Ты его неслабо возбудила. Теперь бери по чуть-чуть. Вот так, — и Шайн стала понемногу подниматься ртом чуть ближе к основанию банана. Япония смотрела на это, как вдруг ей в голову словно пришла какая-то мысль. — Ты знаешь, Шайн, — сказала она, не в состоянии скрыть лукавство, — Я тут подумара… я ведь всё равно не буду так знать, как это происходит, когда стоишь на коренях… Так что, может, сдераем так — ты зажмёшь этот банан между ног и встанешь, а я опущусь на корени и… — Надеюсь, ты не заставишь меня обвернуться флагом Америки? — Ну, я сперва об этом не думара, но, возможно, я так ручше войду в образ… — по взгляду Японии было ясно, что это и было её первоначальным замыслом. Шайн закатила глаза и, как всегда, когда Япония склоняла её к чему-то, мысленно махнула рукой: будь что будет — и кивнула. Япония убежала и мигом возвратилась с полотенцем для душа в виде флага Америки. Шайн замоталась им, как мантией, после чего сделала то, чего от неё просила подруга. Япония начала сосать, закрыв глаза, изредка поднимая взгляд, но не на лицо Шайн, а на краешек флага, начиная при этом постанывать. Она брала всё глубже, пока, двинувшись вперёд максимально, не упёрлась Шайн в пах, поглотив, судя по её лицу, так много, как можно. Шайн вскоре развеселилась от таких игр и начала понемногу двигаться, как любил делать Рейх. Рейх… Шайн встряхнула головой, отогнав неподходящие мысли, после чего, пародируя мужской голос, закричала: — О да, милая неко, твой ковбой кончает! Япония выплюнула банан и стала тереть, эмитируя конч на лицо. Затем обе девушки захохотали. — Эх, будь это наяву… — мечтательно протянула Япония.

***

— Это!!! Япония скакала, не в силах сдержать внезапного порыва радости. В чём была причина, спросите вы? В прочтённых ею отзывах. И не только. Шайн поняла это, читая то, что подруга подсунула ей. — Да, неожиданно, — Шайн была и вправду удивлена. Колонка отзывов пестрела сообщениями типа: «Оригинально», «Прекрасно», «Очень красиво», «Невероятно возбуждает» и «Супер поэтично». Но не только в этом было дело. Япония была взбудоражена также от сильного волнения — ведь она уже подала заявку на конкурс и не могла усидеть на месте, дожидаясь ответа. — Им точно не понравится, нет, нет, — причитала она, — Они раскритикуют меня, напишут, что это всё — мусор, недостойный карты памяти, я с горя напьюсь саке и, пьяная вдрызг, сяду за рурь и поеду к Америке, разобью тачку, поврежу рицо, начнутся прастические операции, Америка придёт меня навестить, врюбится в моего прастического хирурга, я не вынесу этого, сойду с ума и повешусь! Кстати, хороший сюжет дря новой гравы. — Да не волнуйся ты так, — утешала Шайн подругу, — Ты же видишь, сколько людей восторгаются твоей… нашей работой. — Шайн, ты хоть знаешь, кто читает фанфики? Поровина — пятнадцатиретние прыщавые дрыщи, которым никто не даёт, другая поровина — пятнадцатиретние девочки, изнывающие от того, что им никто не предрагает трах из-за возраста. По-твоему, они способны оценить хорошее произведение? — Ну… судьи ведь тоже читают фанфики, верно? — Это их работа. Как есри бы повар дорогого ресторана, закрывшегося на карантин, подрабатывар, оценивая пищу в МакДаке из подземки метро. Унизитерьно, но деньги нужны. — Не будь столь сурова. Лучше покажи, что мы будем писать сегодня — работа тебя успокаивает. Япония переключила на нужную главу. Шайн в который раз удивилась (хотя думала, что это уже невозможно). — Здесь я тебе помочь не смогу — мы с Рейхом такого ещё не делали. — Да? , — лукаво улыбнулась Япония, — А прошлый четверг? — Что? , — в ужасе закричала Шайн, — Кто тебе рассказал? — Ты сама. Когда мы в пятницу с тобой наебенирись. — Ой… — Шайн было неловко, как никогда за последние два дня. Чтобы не продолжать разговор, она села и начала печатать: «Ливия с некоторым беспокойством смотрела на то, что Гибралтар принёс для сегодняшней игры. — Анальные шарики, любовь моя? , — спросила она, — Не думаю, что моя задняя сладость способна принять в себя их все — они такие большие. Особенно самый первый. И ведь соки любви нам не помогут — эти округлости не для нефритовых врат. — Не бойся, свет моего неба, — ответил Гибралтар, нежно целуя колечко ануса Ливии, — Я позабочусь о том, чтобы этот агрегат вознёс тебя на восьмое небо. Сперва он лизал лишь внешнюю сторону кольца, затем оно по инерции раздвинулось и язык юноши проник внутрь, с наслаждением, сродни упоению ощущавший горько-сладкий вкус стенок коричневой пещеры. Этот вкус был прекрасен настолько, что напрочь заставлял забыть о его природе. Вдоволь увлажнив стенки и удостоверившись, что узенький цветочек превратился в широкую пещеру, Гибралтар плюнул внутрь и растёр тремя пальцами. Ливия издала стон. — Распирает, словно чувство моей любви, — прошептала она, — Продолжай, радость моя. Первый шарик, самый большой, входил долго, с перерывами. Ливия извивалась в терзания сладостной боли, дарящей непомерное счсастье осознания себя вещью, собственностью своего любимого, чувства полнейшей покорности и подчинения самцу и его желаниям. Когда экватор оказался пройден, шарик сам заскочил внутрь, заставив Ливию издать ещё один, полный радостной муки, возглас, отзывавшийся эхом среди тысяч голосов взывающих ко Вселенной в экстазе телесного рая» Япония, как всегда, была впечатлена. — Да, о том, что первый проходит трудней всего, я запомню. К кому бы вставить этот эпизод? Может, к Австрарии и Поринезии? Они рюбят всякие извращения… — А может, сразу в главу про тебя и Америку? , — съехидничала Шайн, — У тебя ведь есть и такие, правда? Япония покраснела и Шайн вдруг поняла, что зря задела наиболее чувствительную нить подруги. — Я… я не пишу грав про Америку, — ответила та. — Но кто-то наверняка пишет, — попыталась уйти от темы Шайн, — Интересно, сколько фанфиков про Америку в принципе? — Много, — вздохнула Япония, — При чём, самых разных. Хотера бы я знать, кто их пишет… — Считаешь, у них на твоего сэмпая тоже виды имеются? , — засмеялась Шайн, внезапно догадавшись, как развлечь подругу, — Слушай, а давай попробуем посмотреть на профили авторов фанфиков про Америку и догадаться кто это — ну знаешь, по имени, по аватарке. — А давай! , — обрадовалась неко, — А когда догадаемся, сожжём их дома! — Япи! — Шучу, просто будем звонить и дурачиться. Тэ-ек… — пара секунд поиска — и подругам открылся обширный список произведений с персонажем США. — Посмотрим… — бормотала Шайн, рассматривая профили, — О, глянь! «Жёлтый тюльпан». Имечко настораживает… — Почему? , — не поняла Япония. — Жёлтый тюльпан — символ Голландии. — А ещё их рюбит Кения. — Ну… Ладно, два варианта есть — поищем дальше. Ещё пара минут поисков и догадок — и девушки наткнулись на любопытный ник. — «Сладкий дробовичок»… Где-то я это слышала… — Шайн никак не могла вспомнить, как вдруг её озарило, что привело к новой вспышке гнева, — РЕЕЕЕЕЕЕЕЕЕЙЙЙХХХХ! — Что? , — удивилась Япония, — Почему ты уверена, что это он? — Я… я как-то назвала его так в момент оргазма. — Серьёзно? , — Япония сдержала порыв хозота, но набежавшие слёзы выдали её настроение. — Да… «Мой сладкий дробовичок застрелил меня»… так я сказала. А он вывел это к свой ник. Бля, я не знала, что он вообще пишет фанфики! Интересно, что он тут понаписывал, почитаю внимательно. — А, может, название не с этим связано… — На аватарке тут чёрный орёл. О чём вообще речь? — Название нетипичное, — сказала Япония, — «Тегеранская конференция». Ого, — воскликнула она, открыв профиль Рейха, — У него все фанфики названы в честь событий Второй мировой. «Пран Барбаросса», «День Д», «Пражское восстание». Может, это и не на известную тему? — Посмотрим. Рейтинг всё-таки NC-17. Девушки начали читать. На первый взгляд, ничто не предвещало беды. Совок прибыл на переговоры с Америкой в личном кабинете и стал дожидаться союзника. Который вышел… без штанов. «Совок не мог отвести взгляда от внушительного органа Бургерожора. Тот заметил это и засмеялся. — Прости за откровеннсть, — сказал он, — Но в моей стране мужчины не стыдятся своих членов. — Ох, ну и кабачок! , — не сдержался красный, — Что в моём колхозе. — Он станет ещё больше, если я его залуплю, — и Америка оттянул крайнюю плоть, обнажив головку. — Ммммм… — только и смог сказать Совок, расплывшись в блаженной улыбке. — Однажды я дрочил так активно, что порвал кожу.» — Блядь, кого это вообще может возбуждать кроме мазохистов?! , — воскликнула Шайн, тем не менее, читать продолжила: " — Один мой друг рассказал мне, что можно дрочить и не рвать кожу на письке, если используешь чей-то рот, — лукаво промурлыкал Совок. — Может, скрасишь серость наших переговоров тем, что продемонстрируешь это? — С удовольствием, — ответил коммунист, опускаясь на колени» Дальнейшее содержание фанфика заставило Шайн в гневе захлопнуть ноутбук. — Сукин сын! , — воскликнула она, — Ничего не рассказывал! Ну ладно, этого следовало ожидать. — Я думаю, ему звонить не имеет смысра? — Не надо. Я его сейчас даже слышать не хочу. Япония выставила главу, затем пошла разогревать джакузи. Да, дом Японии привлекал Шайн ещё и возможностью расслабиться в горячей воде с пузырьками. Да, джакузи было и в общественном бассейне, в который они с Рейхом любили ходить, но там в воу набивалась куча людей и расслабления никакого, а тут обстановка домашняя и уютная. Кроме того, можно было не стесняться Японии и насладится водным массажем без купальника, что было гораздо приятнее. Опустившись в горячую воду, Шайн облегчённо вздохнула: — А-ах… Да, именно этого мне и не хватало уже очень давно. Пару минут подруги расслаблялись и радостно плескались водой. Потом стали говорить о разном. В конце-концов, Шайн не удержалась и спросила: — Скажи, Япи, а ты правда не пишешь ничего про Америку? — Честно — нет, — покачала головой Япония, — Чтобы не фантазировать сришком много и не сокрушаться, что в реарьной жизни я никто дря него, — и Япония вновь пригорюнилась. — О, Япи, не переживай, — утешительно сказала Шайн, положив руку на плечо подруги, — Ты ещё сможешь завоевать его — надо только наконец-то собраться с духом и сделать чуть больше, чем ничего. — В смысре, приграсить его куда-нибудь? Да он на меня и не посмотрит. С моими-то физическими данными. — Ну, слушай, если он полюбит тебя по-настоящему, он сделает это не за тело. — Да, но, чтоб он захотер узнать меня, как черовека, надо его заинтересовать. А у меня нет ничего, что привречёт его внимание. — Да ну, чего у тебя нет? — Дай подумать… Во-первых, я доска. — Ты не доска. — Да ну? А ну, встань. Встань, встань — сравним наш внешний вид, — Япония встала в полный рост, повернувшись к зеркалу, Шайн, неохотно, но сделала то же самое. — Смотри, — сказала Япония, — У тебя — два два явных шарика третьего размера. А у меня — равнина. — Вовсе нет. Я отчётливо виже две горы. — Два хормика ты видишь, Шайн. С них даже дети кататься бы не стари. Вот, смотри, — и Япония сжала рукой грудь подруги, — твои шары на ощупь мягкие и приятные. А мои, — она положила руку Шайн себе на грудь, — мои даже не нащупать. Они сровно прыщики, касаться которых неприятно! , — Япония была близка к тому, чтобы заплакать. — Ну… — Шайн всё думала, что бы возразить, — Знаешь, Япи, большая грудь — это ведь далеко не так удобно как кажется. С ней неудобно спать на животе… и платья надо покупать больших размеров, а они стоят дороже. — Зато мне папа до восемнадцати дарир одежду из мужского отдера. Потому что так дешевре… и на меня наразит регко! , — на глаза Японии навернулись слёзы, — И когда ты описывара всё это воршебное удоворьствие от соития, мне быро грустно, потому что я понимара, что со мной такого никогда не будет! Всё, что светит мне — описывать соитие других до конца жизни, при этом представряя себя на их месте! — Эх… Слушай, Япи, если ты и вправду хочешь привлечь внимание Америки, тебе следует поработать над своим поведением. Ведь, если ты ещё не поняла, для парней действительно важно не тело. Сисястых девок миллионы, а как парень выбирает одну-единственную? Что выделяет её среди прочих? Её характер, её интересы, круг общения, понимаешь? И вовсе не грудь и не задница. — У меня и задницы нет. — Не важно. Важно то, как ты себя подаёшь. И секс это… В общем, между любящими людьми это не проявление похоти, а радость от сливания в единое целое, радость ощущение любимого как части себя — любовь и рождает подобные эмоции. И при этом физические данные совершенно не важны. Поверь, если Америка действительно полюбит тебя, он будет не слезать с тебя неделями. — Ири я с него. — Да… И ещё… — Шайн чувствовала, что настал самый подходящий момент для этого вопроса, который она хотела задать уже давно, — Япи, скажи честно… Ты когда-либо думала, действительно ли ты по-настоящему любишь Америку? — В смысре?! Он — моя жизнь, мой мир, мои солнце и звёзды… — Я о том, действительно ли ты любишь его, или просто хочешь лечь с ним в постель? Это не одно и то же самое. Ебать можно и соседа за то, что помог донести покупки. — Я… — Япония, похоже, всерьёз задумалась, — А… а как понять? — Ну смотри — что тебя в нём привлекло? Он сам, его манеры и интересы, или внушительный торс и бицепсы? — Ну… — Япония вновь запнулась. — Вспомни, когда он впервые пробудил в тебе интерес? — Это… Это быро на пряже. Он выходир из воды, вынося на руках Монако, которого он спас. Я тогда подумала: «Да он просто Апоррон». И ещё — «Такой и меня на руках вынесет даже из пожара — не мужчина, а мечта». — Но ты говорила с ним до, или после этого? — Нет… Шайн… — лицо Японии исказила гримаса ужаса, — Думаешь… думаешь, я не рюбрю его по-настоящему? — Я не знаю. Только ты сама можешь это понять. — Я… теперь я не уверена. О нет! , — Япония закрыла лицо руками. Шайн отлично понимала замешательство подруги. — Слушай, — сказала она, — Давай подумаем, как нам устроить тебе общение с Америкой. Не свидание — просто регулярное общение. Так, чтобы вы часто пересекались, говорили друг с другом… Сперва по делу, а потом и на личные темы. Сперва как коллеги, а потом — как друзья, понимаешь? — И как это сдерать? — Вы можете заняться общим делом. Мы ведь не знаем, чем Америка занимается — вот и сделаем так, чтоб ты занялась тем же самым. Понимаешь? — И, ты думаешь, это поможет мне узнаеть его ручше? — Как пить дать! — О, Шайн, спасибо. Надеюсь… надеюсь, нам это удасться. — Иди сюда, досточка! , — и Шайн со смехом обняла Японию, брызнув ей в лицо водой. — Отвари, сисястая! , — засмеялась Япония, — Торкаешь меня своими барабанами! , — и неко постучала по груди Шайн как по барабанам. — Зато на тебе сыр можно тереть! Веселье прервал звук сообщения на телефоне. — Это, наверное, отец, — сказала Япония, — Напоминает о том, что пора поривать цветы, — и, перегнувшись через край ванны, неко нагнулась за телефоном. Открыв сообщение, Япония, вскрикнув, уронила телефон в воду. — Что там такое? , — испугалась Шайн. — Они ответири на мой запрос.