Пограничная зона

      Маргарет всегда была той заводной девчонкой, какую все одноклассники за глаза называют «шлюхой» - серьёзной, немного стервозной, одевающейся в открытую одежду, несмотря на дресскод интернатских, с тонкой сигаретой в красных полных губах, скривлённых в какой-то насмешке. Бриттани, ненавидящая её всей душой, всегда уверяла меня, что мы стоим друг друга и были бы отличной парой, если бы я до кучи был 250 фунтовым качком, а не задротом, дышащим на ладан при дуновении ветра. Но сегодня она была одета не так вызывающе, но всё же достаточно сексуально. Никаких тебе чёрных кожаных штанов и топа Сэнди – только сиреневая вязаная кофта с проступающими под ними верхушками грудей и облегающие бежевые слаксы. Она всегда прекрасно выглядела в этих слаксах и она знала это. Маргарет всегда была по-очаровательному неуклюжей, но на этот раз я не смог вовремя схватить её за локоть, когда она, в полутьме, споткнувшись о собственную ногу, оступилась и ударилась спиной об один из обеденных столиков.       - Всё окей, Мэгги? Она мгновение стоит, вцепившись руками в шероховатый край и смотрит перед собой. Потом поднимает голову, её длинные светлые волосы откидываются назад, толстый ободок с глухим стуком падает на стол, и смеётся. Звонкий смех пронзает тишину ночи. Где-то вдалеке ей в ответ кричат ночные птицы.       - Прости, просто я такая неуклюжая.       В голове проплывает знакомый образ Сандры и мне становится не по себе. Тяжесть в животе, разлившаяся ещё в машине, начинает опадать, но Маргарет вовремя прерывает моё оцепенение, целуя в щёку. Она крайне серьёзно смотрела на меня сквозь упавшие на лоб волосы. Я отвёл их и, с такой нежностью, как только мог, поцеловал её. Она оступилась и поддалась назад, рукой нащупала столешницу и облокотилась на неё. Рука скользнула к пряжке.       - Ох, Нейтан, я думала, что ты хотя бы принесёшь что-нибудь на десерт. Не принято заставлять девушку ждать, а потом заявляться без подарков, знаешь ли.       Я целую её в висок, за ухом. Она приглушённо смеётся и утыкается мне в плечо.       - А разве тебе и не без этого хорошо? – я опускаю руки ей на бёдра, сминая ткань клаксов. – Главное, что я съездил в аптеку.       Маргарет справляется с моим ремнём прежде, чем я успеваю прочувствовать всё напряжение её сосков под кофтой. В голову приходит неприятное осознание, что она не хочет этого и делает всё слишком быстро лишь для того, чтобы избавиться от меня. Но когда её руки касаются моего возбуждённого члена, эти мысли, как и воспоминания о Фаусто, Сандре и злополучной ночи, рассеиваются, оставляя только неприятный налёт.       - Ну же, не заставляй меня ждать, Нейтан, - она взялась за подол кофты. – Хотя бы сейчас не заставляй меня ждать.       Я перехватил кофту и снял её сам. От кофты пахло теми самыми цитрусовыми духами, какие я воображал в машине. Руки покрылись мелкой дрожью, когда я заметил, что под кофтой ничего не было. Она была без бюстгальтера, голая до пояса, с твёрдыми, как камешки, сосками с ярко-розовыми ореолами, с разлохмаченными волосами и испариной на лбу – всё это казалось каким-то нереальным сном. Когда я коснулся её сосков языком, нежно обводя их и посасывая, она ахнула и откинулась назад, ударив маленьким кулачком по выгравированным надписям. Ноги сцепились замком на спине. Её рука вновь переместилась к моим полуспущенным штанам и стянула их полностью, мизинцем задевая член через тонкую ткань трусов. Я был на пределе и чувствовал, что вот-вот кончу, так и не войдя в неё.       - Какого чёрта? – она отстраняется от меня и нащупывает руками свою кофту.       Я с раздражением смотрю ей в лицо, а потом оборачиваюсь, стараясь найти то, что видит она, но ничего не замечаю. Только ворота с машинами за ними и пара деревьев.       - Я ухожу, - за то время, что я, как идиот, всматривался в участок для игры в соккер и регби, она уже успела одеться. – Мы на такое не договаривались, Нейтан.       Маргарет поспешно уходит, прихватив с собой ободок. Я застёгиваю ширинку и бегу за ней (мне больно и неудобно), грубо хватаю за плечо и разворачиваю к себе. Возбуждение ударило в голову и сейчас меня волновало ровным счётом ничего, кроме секса, источник которого почему-то убегает, как затравленный зверь. Я бы понял, если бы там стоял охранник, но ничего не было.       - Мэгги! Подожди, что вообще происходит? Кого? Кого ты там, блядь, увидела? Там нихера нет!       Она вскрикивает, когда я рывком разворачиваю её к себе и наклоняюсь для очередного поцелуя.       - Просто отвали от меня! Там кто-то был! Ясно?! Отпусти!       Она дёргается пару раз, и я отпускаю, позволяя ей убежать, неуклюже поправляя перекошенную кофту. Я с полминуты стою один, чувствуя мокрой спиной холод осеннего ветра.       Я знал, что там ничего и никого не было. Ничего. Я просмеялся про себя. Будто что-то таинственное, настолько дикое и кровожадное, чтобы быть чем-то, а не кем-то, затаилось в обеденной зоне и ждёт, когда возбуждённые друг другом подростки, исследующие каждый миллиметр чужого тела, отвлекутся, чтобы напасть со спины и выдрать кусок из бока. Это могло быть что угодно – машина Гарри, приехавшая мстить мне, как в том прошлогоднем фильме, салемские ведьмы, зачем-то слетевшиеся на шабаш, или же тот монстр с поля, шевелящий камыши. Я знал, что никаких монстров не существует, но вместе с тем я слишком хорошо знал физику, чтобы переубеждать себя в том, что камыши тогда двигались по дуновению ветра и чтобы верить в то, что монстры существуют на самом деле. Сначала они кажутся смехотворными, какими-то рыжими клоунами, как в Макдональдсе, которые прячутся по кустам и только и могут шевелить камышами, но потом, когда ты расслабишься, они покажут свою настоящую сущность. И это будет по-настоящему страшным зрелищем. Да даже если бы монстры существовали на самом деле, то я был от них далеко, нас разделяло несколько десятков миль. Но противный голосок в голове твердил: «Ты ведь будешь ехать домой той же дорогой, Нейти. В прошлый раз монстр не присмотрелся к тебе. Он питается озабоченными мальчиками с суперсилами, Нейтан, так что выбирай: либо ты будешь съеден монстрами, либо избит отцом за разбитую подвеску».       Я знал, что монстров, пожирающих подростков, не существует. А лучше всего я знал то, что никакой неодушевлённый предмет не сможет ожить, пусть хоть он будет наделён всеми цыганскими проклятиями. Неодушевлённые вещи появляются из ниоткуда и пропадают в пустоте неизвестности, не причиняя вреда. Так было, есть и будет всегда. Но если не что-то, то уж точно кто-то, должен был напугать Маргарет. Теперь представление маньяков с ножами пугало меня гораздо меньше, чем образ летящего на меня, сквозь ночь, монстра с яркими, как автомобильные фары, жёлтыми глазами.       И там действительно кто-то был. Подойдя ближе к буку на поле для сокса, я заметил силуэт знакомой фигурки. Несуразной, плохо сложенной и настолько маленькой, что, не зная его в лицо, можно было предположить, что он учится в классе шестом или седьмом. Наверняка он даже не доставал мне до груди. Но я бы никогда и не стал проверять этого, потому что пересечься с ним было равносильно вылитому на голову ведру свиной крови или чуме. Это был Уоткинс – дурачок, верящий в богов, зубных фей, святых Николасов и прочую ересь, придуманную правительством, маленький и, по словам Гарри, ошивавшегося в церкви, куда каждое воскресенье, кроме него с матерью, ходил и Уоткинс, пропахший воском и ладаном. Этакий маленький Иисусик. Меня охватила ярость, и я сжал кулаки, чувствуя, как ногти больно утыкаются в ладони, оставляя полукруглые лунки. Сначала он не заметил меня, увлечённый перекидыванием мячика с одной ноги на другую, но после вскинул голову и улыбнулся.       - Хэй, панк, лови!       Мяч упал в паре дюймов от моих кросс, я поднял его и замахнулся.       - Не та игра, - он засмеялся, не предчувствуя беды.       Для его же счастья, я промахнулся – тяжёлый мячик со свинцовыми внутренностями, ударил в дерево в дюйме от него и отрикошетил обратно, подкатываясь ко мне.       - Ты давно тут стоишь?! – я пнул мячик ногой в сторону.       Уоткинс стоял в тени дерева и, со скудным освещением заднего двора, я не мог полностью разглядеть его лицо. Только по тяжёлому дыханию я мог понять, что мне с лёгкостью удалось напугать его. Он дёрнулся к мячу, но я рукой преградил ему дорогу.       - Я спросил, ты давно тут стоишь?!       Он тяжело вздохнул и опустил голову. В темноте она походила на переворошенный стог сена.       - Минут десять.       Меня пронзило током, перед глазами помутнело. Значит, он стоял тут всё то время, что мы были тут?! По ощущениям, с того момента, как я стал раздевать Маргарет, прошло не меньше часа, но мои наручные часы утверждали обратное – прошло всего минут семь.       - Ты всё видел, да?!       Я двинулся вперёд, выставив руки перед собой, как утопающий. Мячик под кроссами продавился, острый край свинца продырявил ткань и упирался в подошву кросс.       - Ты, маленькая сука, всё видел, да?!       Он дёрнулся и заметался из стороны в сторону, не зная куда себя деть. Но я прекрасно знал, как поступали такие, как он. Обычно в школе их двое – один мальчик, и одна девочка. Самые такие, над которыми можно с лёгкостью издеваться, не навлекая на себя гложения совести. Можно, потому что так делают все, даже учителя. И они, привыкшие к нападкам, стали настолько глупы и беспомощны, что даже ни разу и не пытались разработать план побега. Как затравленные крысы, они всегда сначала метались, а потом шли назад, упираясь спиной в преграду, позволяя унижениям и ударам сыпаться на них градом. И Уоткинс поступил также. Хороший примерный мальчик, не выходящий за рамки стереотипов. Когда его спина коснулась ствола дерева, он задышал ещё чаще. Мне был противен этот звук.       - Ты всё видел, не так ли?! – я нагнулся, чтобы быть на его уровне, заглянуть ему в лицо и прочитать долгожданный страх. Ничто не радовало меня так, как возбуждение девушек и страх на лицах изгоев.       Я услышал неразборчивый шёпот. Кажется, он молился. И меня это выбесило сильнее. Я с силой толкнул его в грудь так, что он немного сполз со ствола.       - Отвечай, когда я с тобой разговариваю!       - Это не моё дело, я знаю, - его голос не дрожал. Он был слишком спокойным и отстранённым. – Но это неправильно. Это… Это седьмая заповедь. Вы слышали, что сказано древним: не прелюбодействуй. А Я говорю вам, что всякий, кто смотрит на женщину с вожделением, уже прелюбодействовал с нею в сердце своём.       Я ринулся к нему и прижал к дереву. Он охнул и скребнул ногтями по дереву.       - Не смей учить меня, мудак, понял?! Мне не хватало наставлений ещё от такого малолетки, как ты!       - Ты старше всего на два года и я…       Первый удар пришёлся ему куда-то в бок. Но он дёрнулся, и половина моего кулака ударила по коре бука. Кожа на костяшках разошлась, я чувствовал кровь. Я надеялся, что ему досталось хуже.       - Не смей мне ещё умничать тут, понял?! Мне абсолютно поебать на то, что думают твои дерьмовые мозги, потому что в голове у тебя только дерьмо, Иисусик, - я схватил его за воротник, обмазывая кровью. – Мне не нужно говорить про спасение и прочую поебень! Я сам знаю, что мне нужно! И ты виноват в этом! Ты! – я знал, как важно в школьных перепалках не бить друг друга по лицу, поэтому второй раз я ударил по его обнажившемуся, белёсому, как у рыбы, животу. Он дёрнулся и закашлялся. – Ты лишил меня всего этого! Я ждал этого весь месяц! И что теперь?! Облом, блядь! Конечно же, облом! И ты теперь будешь втирать мне про разврат, да?!       - Мне жаль…       Он дёрнулся, намереваясь пролезть под моей рукой, но я, всё ещё держа его за воротник, тряхнул его, на секунду столкнувшись с ним к носу. Передо мной предстала самая пугающая и отвратительная картина из всех – гетерохромия, которая ещё долго преследовала меня ночными кошмарами, превращая Уоткинса в скроенного из умерших грешников Франкенштейна. С левым голубым глазом и с правым – карим. Я скривил гримасу отвращения и тряхнул его ещё раз. Три верхние пуговицы на белой интернатской рубашке лопнули и отскочили в траву, с глухим стуком отскакивая на каменную дорожку. На окровавленную мной рубашку выпала подвеска с крестом. Мне захотелось сорвать её и выкинуть за ворота. Но вместо этого я лишь схватил его за волосы, как это час назад делал со мной Гарри, и откинул его голову обратно к стволу бука. Его ноги разъехались, и он еле держался, чтобы не упасть.       - У тебя… Сегодня закончилось отстранение. Я не хочу, чтобы из-за меня тебя исключили совсем, - он оперся руками о кору и приподнялся.       Даже сейчас он хотел казаться хорошим.       - Ты чёртов гей и импотент, если не знаешь – какого это быть с девушкой! – я пнул его коленом в живот. Он дёрнулся, но тут же обмяк из-за того, что я держал его за волосы. – Я тебя презираю, ублюдина! Ты портишь мне всё! – я с силой наступил ему на ногу и он вскрикнул. – Я тебе просто так, блядь, уйти не дам, - я почувствовал, как на моём лице расползается улыбка. Я уже чувствовал его страх. И мне это нравилось. Лампа над обеденным столом вновь лопнула, но мне было наплевать. Пускай хоть даже он и думал, что это демоны помогают мне, готовя сцену для убийства в ночи. – Ты будешь у меня срать кровью и блевать дерьмом, Уоткинс!       Я схватил его крест на длинной цепочке и, используя его, как кастет, нарушил все правила школьных боёв, ударив того по губе, намереваясь выбить все его зубы, чтобы его любимая зубная фея успела подохнуть за то время, что она собирала бы его зубы! Нижняя губа моментально потемнела и распухла. На месте, куда попал крест, осталась глубокая вмятина. Но никаких зубов. Только молитва, всё ещё продолжающая литься из его поганого рта! Я вновь прижал его к буку, нависая над ним.       - Ты ничего не видел, Уоткинс! Что администрации до такого изгоя, как ты, мудак?! Тебя обосрало даже дерьмо – вот как ты всех заебал! И никто тебе не поможет! Она прогонит меня не за то, что я избил тебя, а за другое. Так что ты, говнюк, никому не скажешь о том, что ты видел! Ни администрации, ни своим подвальным церковным крысам, потому что ты никому, кроме них не нужен! А знаешь почему ты им нужен?! ПОТОМУ ЧТО КОГДА ТЫ БУДЕШЬ ПРИ СМЕРТИ, ОНИ СОЖРУТ ТЕБЯ ЖИВЬЁМ! И ЗНАЕШЬ С ЧЕГО ОНИ НАЧНУТ?! С ТВОЕГО КРИВОГО ЧЛЕНА, МУДОЗВОН! – я пнул его в последний раз и отпустил, наблюдая за тем, как он, согнувшись и хватаясь за живот, сползает вниз, раздвигая ноги, как блядь на мостовой.       Я уже собирался уходить, как в голову закралась гениальная мысль. Я знал, что, возвращаясь обратно, он будет проходить контроль. Я знал, что сегодня охрана будет сильнее, чтобы уследить за пьяными интернатскими, возвращающимися в общагу, и застать их с поличным. Поэтому я, без сожалений, отвинтил крышку фляжки и вылил на него остатки «Техасского драйвера». Тот лишь беспомощно закрылся руками, чтобы спирт не попал на ссадины.       - Ты ничего не видел, Уоткинс. Или в следующий раз тебе достанется намного больше удовольствия, - я небрежно похлопал по его спине и с издёвкой добавил: - Приятного вечера, Уоткинс. Надеюсь, что ты будешь сегодня спать в своей тёплой блошиной постельке, а не валяться на улице.       Он кашлянул и, когда я уходил, бросил мне в спину:       - Да благословит Бог твою заблудшую душу.       Я повернулся и показал ему средний палец, довольный собой.       - Сядь-ка на это, Уоткинс!

***

      Гарри я застал на нашем привычном месте. Матч уже заканчивался с заметным отрывом для Коллбринка, поэтому большинство болельщиков, уверенных в победе, освободили трибуны. В большинстве своём, это были интернатские, соблюдающие комендантский час и имеющие полностью прописанное расписание.       Гарри сидел на втором, от самого верхнего, ряду. Место, близкое к ряду для поцелуев, но далёкое от поля, где с шумом и гвалтом беснуется народ. Я думал, что в этот раз Гарри будет сидеть на первых рядах – с таким энтузиазмом он говорил об этом матче и такие прекрасные места обещал ему занять Пол. Пола я не видел. Мне стало немного легче. Я перепрыгнул через ряд, плюхнувшись на сиденье справа от Гарри. Ободранные костяшки, успевшие затянуться тонкой коркой запёкшейся крови, отдали болью куда-то в сердце.       - Хэй, Гарольд, чего сидим?       Я сложил руки между коленей, закрывая тыльную сторону ладоней. На большом пальце отпечатался след крови с губ Уоткинса, и я небрежно вытер его об штаны.       - Я думал, что Пол обещал тебе крутые места.       - Как я вижу, ты сегодня слишком рано, Флэш.       Я пихнул его локтём в бок. Если бы только родители Гарри узнали о том, что их сын временами выпивает со мной пиво и обсуждает темы секса, они бы давно померли. Черити принесла бы себя в жертву божествам, а Ролланд умер от разрыва клапанов в сердце. Наверняка, они никогда не подозревали о том, что их сынок-отличник дружит с хулиганами и ходит ко мне не помогать с уроками, а читать комиксы и просматривать старые видео с девушками в треугольных бюстгальтерах.       - Хэй, разве я не Стрэндж? – я подмигнул ему и улыбнулся.       Он наклонился к левому уху и прошептал:       - Как насчёт того, чтобы опять поиграть с телепатией?       - Не думаю, что смогу, чувак. Слишком громко и я не могу сконцентрироваться.       Я перехватил взгляд Гарри и закинул ногу на ногу, закрывая руки.       - Ну да, ну да, ведь наш мистер Флэш сегодня слишком сильно постарался, - он повысил голос, подражая женскому. – Ох, Нейтан, ты так прекрасен! Да! И ты потом такой: «Я всё». А она: «Ты, я даже трусы не успела снять! Какого чёрта?!»       Мы посмеялись и над этим. И только тут я осознал, как соскучился по таким нашим посиделкам, зачастую спонтанным, в большинстве своём, в перерыве на обед. Мы всегда приходили сюда, а не на переполненную обеденную зону. Было в этом месте что-то то прекрасное, под которое интересно есть, наблюдая за ныряющим в потоках ветра флагштоком. Тут всегда было тихо, здесь можно было укрыться ото всех и хохотать над всеми нашими шутками до боли в животе. А потом появился Пол, а наше тихое место превратилось в бушующее море сотен голосов и глаз.       - Будешь?       Он передаёт коробку с начос и хмурится, замечая мои костяшки.       - Ты что, опять кому-то по заднице надавал?       - Всего немного, - я свожу большой и указательный палец. – Кровью срали только те, кому это нужно, Гарри. Не волнуйся.       - Нейтан, это серьёзно. Тебя только недавно допустили к занятиям, и я не хочу ждать тебя ещё месяц, пока ты отсиживаешься дома в четырёх стенах.       Я отодвигаю коробку с начос в сторону и с раздражением отвечаю, чувствуя во рту кислый вкус обиды от разрушенной розовой ностальгии.       - Знаешь, ты живёшь напротив. И никто не мешал тебе приходить ко мне раньше, чем на позапрошлой неделе. Ты мог приходить ко мне двадцать один день подряд, из которых шесть – выходные! Чувак, это я не могу находиться в школе и это меня родители ограничили в карманных деньгах и выходе на улицу.       Он недовольно поджимает губы, как делал это в разговоре, в котором была замешана его новая тачка. Ещё одна преграда между нами. Точнее, одна из трёх – третью, кольцо школьной лиги по футболу – я заметил позже, но ничего не сказал.       - Думаешь, мама не узнала, что тебя отстранили?       Я подумал про себя: «О да, твоя мать та ещё сплетница, Гарри. И она всегда пытается выгородить своего единственного мальчика от других мальчиков с зубами, пряча свои собственные когти в церемониальных церковных рясах». Меня бесила Черити, а я её, поэтому, наверняка, она была рада в душе, когда узнала о моём последнем наказании, после которого должно было последовать исключение из школы.       - Она узнала об этом первой.       - И что?       - И то, что она запретила мне разговаривать с тобой и твоей семьёй вообще, - он закатил глаза и вздохнул. – Конечно, я люблю свою семью, но иногда я их просто не понимаю.       - Она сказала, что у нас в семье нет ни одного нормального, не так ли?       Он промолчал. Я понял по его виновато опущенному взгляду, что всё было именно так. Излюбленная фраза всех матерей, решающих самоутвердиться на чужих проблемах.       - Окей, чувак, проехали, - я переложил начос ему на колени и с наигранным интересом всмотрелся в футбольное поле, облокотившись на передний пластиковый стул и положив подбородок на руки. – Пол всё под тем же номером?       - Ага. Всё ещё девятый, - он ткнул пальцем в маленькую, еле заметную отсюда фигурку. – Чокнутый. Он хотел приписать ещё и «6», - хихикнул.       Я не знал правил ни одной спортивной игры, кроме соккера и хоккея, поэтому мне не был интересен игровой процесс. Краем глаза я наблюдал за Гарри.       - Ты уже видел Бриттани?       Я отрицательно замотал головой.       - Она тебя заждалась, - он промолчал, а потом добавил: - Не осуждай её, ей отец вообще запретил разговаривать с нами троими. Директор, как никак, - он добродушно фыркнул. – Ты что, сразу пошёл к Маргарет, не встретившись даже с Полом или Брит? Я опять покачал головой.       - Чувак, не парь мозги. Я слишком устал. Поговорю с ней завтра.       - Завтра день благодарения.       - Завезу ей самую гигантскую индюшку, окей? Мне плохо, Гарри.       Гарри с пониманием кивает головой. Я уже заснул, не обращая внимания на крики болельщиков, когда небо разорвали фейерверк и школьный гимн в честь решающего гола Пола. Я дёрнулся и почувствовал расплывающуюся боль в руке. На коже проступал синяк. Наверняка от Уоткинса, когда тот хватался за меня, пытаясь удержаться. - …и вот поэтому я считаю, что нам не стоит волноваться о выпускном. А ты что, Нейт, на кого будешь поступать? Осталось полгода. Я тряхнул головой и взъерошил волосы, пытаясь проснуться от полудрёмы. - Ох, не дави на меня. Я до сих пор не решился. Как будто вы, все такие взрослые, знаете, чем будете заниматься, кроме пьянок и тусовок, - я вытащил фляжку из-за пазухи, но тут же спрятал её. Кровь была и на ней.       - Вообще-то да. Я стану журналистом спортивной ленты, Брит – ветеринаром, а Пол, если не получится в спорте, - продолжит компанию отца.       - О, только недавно в семействе крокодилов произошёл метаморфоз, так ещё и наш Хардвуд-Пиноккио станет работать с деревом? Он просто ненавидит свою фамилию за это!       - Нейтан, я серьёзно.       Я убираю фляжку обратно, откидываюсь на спинку и закрываю глаза.       - Ох, чувак, я не знаю. Мне только 18. Мать хочет, чтобы я стал доктором – не важно каким, - а отцу, кажется, вообще как-то посрать на моё будущее.       - Врачом? Ты даже не можешь нормально выговорить «переломы»!       - Ну не знаю, заделаюсь каким-нибудь там психологом и буду лечить пареные мозги.       - Э, здравствуйте, мистер Фейт, - он изменил голос, подражая Крокодилу. – У меня тут одна проблема. Все мои ученики почему-то с пареными мозгами! Я даже вижу, как у них из ушей идёт пар!       - Ничего страшного, мистер Крокодил. Добавьте соли, перца, немного макарон и соуса! Бон аппетит!       - Да уж, психолог из тебя тот ещё! – когда он вгляделся в проход между трибунами, его глаза расширились. - Пол, наконец-то!       Перепрыгивая через ограждение и закрываясь от толпы на трибунах, он горделивой походкой, всё ещё в шлеме шёл к нам. Его голова была похожа на гигантский красный арбуз без кожуры и косточек. Гарри побежал к нему навстречу, а я остался сидеть на месте, пытаясь сконцентрироваться на Поле. Представил, как сдавливается его черепная коробка, как поднимается давление так сильно, что выпадают глаза, как крошатся кости, а потом вся голова взрывается, пробивая защитный шлем.       Но ничего не произошло. И я не знал, был ли я рад такому обстоятельству или проклинал тех, кто дал мне такую слабую и ничтожную телепатию.