Пограничная зона

      10 октября 1985 года мне исполнилось 25 лет. И этот день был самым худшим днём в моей жизни не только потому, что я стал на один год ближе к смерти, но и из-за того, что произошло тем вечером, из-за чего я, сползая вниз по холодной стенке арендуемой квартиры, невнятно бормотал про реальность Делориана. Да и что может значить для меня старость, когда я закончил университет лишь два года назад? Я был ещё молод, но осознание того, что у родителей в том же возрасте уже родился я, оставляло неприятный оттенок. И они всегда напоминали мне об этом каждый день рождения с 13 лет, когда у меня только-только начали появляться прыщи и расти усы. Хоть родителей сегодня не было рядом, их призрачные образы витали надо мной, со стыдобой упрекая в отсутствии детей. Удивительно, что всё это вызвала лишь пресная открытка с подписью, отправленная из Манчестера, куда моя мать с Джесси укатили ещё в начале десятилетия.       Я не боялся смерти, но я боялся болезней. Раз в месяц ко мне приходил образ гниющего отца, со смрадом из беззубого рта, выплёвывающий кусочки разъеденного раком желудка. Он долго смотрел на меня мутными глазами, а потом, вскрикивая, хватал за ноги, утаскивал в поле. Я явственно чувствовал пыль на губах и впившиеся в пальцы колючки.       Светофор запищал и сменился красным. Задумавшись об этих ненужных глупостях, я и не заметил горевшего до этого зелёного. После аварии 1983 – последний год, когда я виделся с Джесси и мамой – я стал терять не только память, но и концентрацию. Память стала приходить ко мне урывками спустя полгода. Мне было сложно вспоминать что-либо – голова протестующе отзывалась тупой болью, стоило мне прокрутить в памяти все моменты «жизни за гранью». Но мне всё же удавалось вспомнить хоть что-либо, несмотря на прогнозы врачей о полной и невосстановимой потери памяти и двигательных способностей.       Мне стоило позвонить Джону заранее, чем холодная тьма аркады поглотит меня с головой. Этакое своеобразное поздравление на день рождения самому себе. Ничего такого – просто знакомая с детства сеть автоматов с играми, о существовании которой в Калифорнии я даже и не подозревал. Мне всегда казалось, что Калифорния являлась каким-то особенным местом, где неинтересны такие игры, потому что дети западного побережья уже давно овладели непостижимым мне Интернетом.       Да, на адских занятиях в кабинете физиотерапии я вновь научился ходить, но боль временами отдавала в бедро, если я двигался слишком много или резко. Поэтому, превозмогая боль, пришлось пройти ещё не меньше 100 футов, прежде чем я смог добраться до ближайшего незанятого телефонного автомата и закинуть четвертак в щель для монет.       На проводе попросил Дженни – ответственную в больнице за звонки – перевести звонок к Джону. Он ответил незамедлительно. Ну а как же. Он будет сидеть там до шести, пока не закончится его смена, и ещё до десяти, помогая алкоголикам «раз и навсегда избавиться от врага счастливой семьи».       Перед тем, как произнести хоть слово, я сглотнул, чувствуя, как дёрнулся кадык. Я не раз пропускал занятия в своеобразном клубе ААА, но мне всегда было неловко от осознания того, что наивный и слишком добродушный старик тратит своё и без того мало оставшееся время на других людей, которые даже не уважают его побуждения. Но я не мог не пропускать эти занятия – все эти «уютные» разговоры с горячим шоколадом вместо неразбавленного мартини, раскрашивания детских книжек с рисунками, рукоделие и старческое лото сводили меня с ума. В дни заседания ААА я чувствовал себя вековым стариком, собравшимся под деревьями, старше его в два, а то и в три раза. Самому молодому из ААА, не считая меня, было в районе 40 лет, и эти старческие зелёные, жёлтые или цвета глины лица, изборождённые глубокими морщинами и тёмными мешками от похмелья, сводили меня с ума, погружая в пустоту бесконечного уныния.       На том конце провода словно был другой мир – старые песни сестёр Эндрю по радиоприёмнику, стучанье гранённых стаканов, скрип пера, а не шариковой ручки. Я вздохнул пыльный воздух кабинки и выглянул через мутное стекло на пешеход ,чтобы убедиться, что я ещё в 80-х. Да, я всё ещё тут – пышные афро, мини-топы и туристические фургоны с вычурными надписями. Всё так, как должно быть. А потом буги-вуги стихло, и послышался голос Джона, немного грубоватый для белого человека, отдающий больше той теплотой афроамериканского выговора, как у Найджела из морга.       - Да? Нейтан? – он засмеялся, перекинулся с кем-то парой слов, а потом вновь вернулся к телефону. – Что-то случилось, Нейтан?       Я крепче схватил трубку и стиснул зубы, борясь с комком блевоты, подступавшем к горлу. Вероятно, моё подсознание вновь пыталось вспомнить какие-то мельчайшие детали прошлого.       - Мистер Мур? Я не смогу сегодня присутствовать на собрании, - я попытался напрячь все свои повреждённые извилины, чтобы придумать отговорку. Шестерёнки в голове протестующе заскрипели и, готов поклясться, я слышал этот скрип сквозь заложенные уши. – Вечером возникли дела. Завтра я выезжаю на восточное побережье. Домой.       Его голос вмиг сделался бесцветным. И только тогда я понял, насколько стар был Джон, мне вспомнились его жилистые, крючковатые от артрита руки, неспешность при работе с медицинскими карточками, очки с толстыми линзами…       - Не успеешь наладить дела до десяти? Или до одиннадцати? Мы сегодня засидимся надолго.       - Нет, извините, мистер Мур. Я планирую отпроситься и у самого Фрэнсиса попросить перенести мои отпускные с зимы на осень. Видите ли, мне хочется побыть немного с семьёй. Особенно на моём дне рождении.       Он пропускает мимо ушей и пренебрежительное отношение к заведующему больницей и о том, что у меня день рождения. Первое обстоятельство меня радует, а второе огорчает, как маленького ребёнка. Наверняка, он забыл и про то, что мой отец с гнилым желудком и печенью давно валяется в могиле, а мать с сестрой сменили серую крышу на розовую, напялили розовые очки-сердечки и укатили за океан.       - Я очень, правда, очень ценю семейные ценности, Нейтан, - он говорит медленно и вкрадчиво, и в моей голове предстаёт образ песочных часов с медленно падающими песчинками. Именно таким и представляется мне голос Джона. – Но это будет уже шестой раз, как ты пропускаешь групповые занятия. Ты сам знаешь, что мистер Бэкон приказал мне следить за тобой и посещаемостью кружка.       - Мало ли что он там приказал, - я бурчу это себе под нос, надеясь, что Джон не услышал.       Старина проявлялась и в поведении, характере Джона. Он был консерватором до костей, любил уважение и послушание, и просто ненавидел, когда я называл Фрэнсиса по имени.       - Я знаю, но… В последнее время я просто не вижу смысла ходить на эти занятия, - я стараюсь подобрать слова как можно помягче. Только с Джоном я проявлял такую осторожность. – То есть, я не хочу сказать, что из вас отвратительный куратор или что-то в этом роде, просто я думаю, что не все могут вот так вот просто взять и бросить пить. Мне не помогает. Мне нужна тотальная промывка мозгов.       - Нейтан, ты не сможешь справиться с багажом, если уделишь клубу пару часов? Не обязательно сидеть до десяти-одиннадцати. Хотя бы приходи, посиди часок и отметься.       - Нет, мистер Мур, извините, но нет. Воцаряется тишина. Я даже не слышу его привычного тяжёлого дыхания по ту сторону трубки.       - Думаю, ты можешь не приходить на заседания, если самолично поговоришь с мистером Бэконом, - он откашливается, и его голос принимает почти те же самые радостные нотки, что и раньше, если вычесть их состав на три четверти из наигранности.       - Окей. Будет сделано, мистер Мур, - я также наигранно смеюсь и вешаю трубку. Автомат довольно щёлкнул, проглатывая четвертак. Я мог бы потратить его на прачечную, а не на пустой разговор, пропитанный ложью.       Главное, чтобы осталось на моё заветное число – 23. 23 маленьких, с дайм, малиновых пластиковых кружков с выгравированным профилем короля аркады. По крайней мере, так было десять лет назад, и я свято надеялся, чтобы всё это осталось в таком же первозданном виде. Всё. Вплоть до того, чтобы как только я вошёл в аркаду, я бы увидел своих старых друзей. Один – за автоматом со звёздными рейдерами, другая – за автоматом с игрушками, а третий – за настольным хоккеем, дожидающийся меня, чтобы начать игру. Виски пронзило резкой болью, но имя я так и не вспомнил. Оно было и ни к чему. Сегодня я был один. Наверное, с днём рождения, как и с Новым годом, действует та же схема – как Новый год встретишь, так его и проведёшь.       Когда тьма аркады поглощает меня с головой, в нос ударяет знакомый запах приторной содовой, начос и сырного соуса, а по ногам начинает дуть до жути холодный воздух. Вопреки моим надеждам, изменения были, и они касались и самого оформления помещений, а не только новых автоматов – привычные голубые и чёрные квадраты на стенах сменились неоновыми вывесками над каждым автоматом и обоями с персонажами игр, тихая авторская музыка сменилась громким роком, а логотип компании поменялся с носатого короля на одноглазого капитана Игрока Джека, как гласила надпись под вывеской. А ещё тут появился мини-бар для игроков старше 21. Раньше тут никогда не было ничего алкогольнее газированных напитков – даже никакого сидра или рутбира, только кола. За прилавком скучающий подросток крутил сосиски на гриле – я это помню отчётливо, потому что это – лишь немногое, что осталось от моего детства. Но самое главное – это призы, которые находились под этим прилавком. Призы за тонким стеклом, запертые на маленький ключ с выгравированной эмблемой аркадного клуба, такие желанные, причина всех истерик и вытряхивания денег из кармана родителей. Но когда я подошёл ближе, я понял, что старика Фейта теперь ничем нельзя было удивить. Даже лазерной указкой с пятнадцатью насадками.       - 23, пожалуйста, - я небрежно кладу пятидолларовую купюру на прилавок. Подросток медленно отсчитывает круглешки под прилавком и протягивает мне родные сердцу малиновые жетоны с выгравированным королём, а не с одноглазым пиратом.       - Тут хватит на 25, сэр.       - Не, чувак, счастливое число, - я поджимаю губы. Позабытое давно слово вырвалось само по себе.       Подросток лишь закатил глаза и еле слышно усмехнулся.       Как описать те моменты, когда ты полностью отключаешься от реальности и перестаёшь осознавать где и в какой промежуток времени ты существуешь? Ведь в этой аркаде, как и в казино, не было ни окон, ни часов – лишь подростки, пропахшие мазью для прыщей, бриолином и перегаром, столпившиеся над новёхонькими автоматами с Марио. Я помню лишь окрыляющее чувство эйфории и сладкие нотки ностальгии, когда далеко в углу я нашёл автомат с космическими рейнджерами – немного пыльный, с продавленными кнопками и заржавевшей щелью для жетонов, но рабочий. А потом меня и других задержавшихся подростков выставили за дверь за десять минут до закрытия.       Я ещё долго сидел в машине, со скрупулёзной бережливостью пересчитывая розовые билетики. 53 штуки – почти по 2 за каждый жетон. Полжизни назад можно было набрать ещё 35 билетиков и получить японскую лазерную указку. Сейчас я думал только о том, можно ли было разменять эти билетики на выпивку в местном мини-баре. То, что вызвало отвращение при первом впечатлении, теперь не казалось мне чем-то отвратительным. Наверняка многие возвращались сюда, чтобы так же, как и я, отдохнуть и вспомнить прошлое.       Часы на приборной панели показывали лишь пять часов вечера. Осеннее солнце ещё не садилось, но подёрнулось лёгким туманом, парковка при супермаркете потемнела, превращаясь в бушующую пустыню с пластиковыми пакетами вместо барханов. По ту сторону перекрёстка яркой вывеской горел бар, из открытых окон доносилось диско – вероятно, какой-то тематический вечер. Сегодня всё в этом мире напоминало мне о прошлом, и это было странно. Ещё страннее было то, что я, помимо прошлого, видел и будущее – в голове после разговора пролетела картинка с похоронами Джона, а подросток в игровом зале на минуту показался мне глубоким стариком, когда я резко отдёрнулся, чтобы унять боль в ноге.       Я хотел пойти туда и присоединиться к дискотеке, к этому безумному столпотворению людей, застрявших на 10 лет назад. Думал, что я сам устрою тематическую вечеринку прошлого. Но на самом деле я хотел только пить – горло пересохло, губы покрылись тонкой сухой плёнкой, во рту явственно чувствовался вкус «Техасской звезды».       Я стал шарить по карманам, тихо проклиная себя, что потратил деньги на бесполезные билетики, розовым языком свисающие с бардачка. На дне карманов звенели мелкие монеты. Карман с треском порвался, когда я резко дёрнул кулак. Монеты рассыпались на половик, закатились под сиденье. В руке остались только пять десятицентовиков и две монеты по одному центу.       - Твою мать! – я ударил по рулю. – Блядь! – попал на гудок.       Я собирался бить до тех пор, пока не раскроется подушка безопасности или до тех пор, пока с неба не посыплются монеты. Но ни того, ни другого не произошло до того, как на руках стали появляться саднящие вмятины.       В голове промелькнула до тупизны глупая идея. В шесть у Джона заканчивается смена. Я смогу заявиться на собрание и попросить немного денег в долг, отговариваясь тем, что оставил кошелёк в одном из чемоданов и никак не могу его найти. Да, я оставил кошелёк в просто гигантском чемодане, который мне лень разбирать, и теперь мне нужны деньги на обезболивающие – видите ли, лететь на восток с опухшей ногой – действо не из приятных. И тогда-то хоть кто-нибудь пожалеет меня и даст долларов десять, а то и пятнадцать. И тогда я зайду в бар, и всё будет как нельзя лучше. Я облизнул пересохшие губы.       Уже меньше часа позже, я приветливо улыбнулся Дженни и помахал ей рукой. Она закатила глаза и выдула большой шарик из жвачки. Ей не нравилось, когда я вваливался в больницу и начинал болтать с ней в приёмной, пока она разбирала карточки и направляла посетителей. Но сейчас она не была мне нужна, поэтому я прошёл мимо и спустился в подвал. В больнице было слишком много жадных жоп, и Дженни была из их числа. Иногда дойные коровы становятся жадными жопами – я уяснил это после случая с Дженни и Найджелом. Такое случается, когда ты одалживаешь у них по пятьдесят, а то и больше, долларов и не отдаёшь им даже две-три зарплаты спустя. Поэтому с Джоном я должен был быть осторожнее.       Часы в подвале – для регистрации смерти ли? – показывали ровно шесть часов, но уже, спускаясь на первый этаж подвала, на лестничной площадке я услышал отзвук далёких голосов. Значит, многие уже собрались. Я мог догадаться и заранее, заметив форды и де-сото на заднем дворе больницы. Мне всегда казалось, что именно такие модели машин и предпочитают те, кто уже совсем отчаялся и стоит на пороге самоубийства. Особенно, если это были универсалы. Я бы приписал к перечню машин для самоубийц ещё и свой крайслер. Зачастую, машинами для самоубийц становились именно старые модели и любовь к ним, как меня научил позапрошлогодний ужастик.       Левая дверь уходила длинным коридором и спускалась на третий подвал больницы, где находились склад с вышедшим из работы медоборудованием, старыми документами и карточками, требующими отсортировки, и маленькой комнаткой в глубине, прямо под моргом – что-то типа свободной комнатки для встречи медицинских клубов. Джон говорил, что раньше тут был тоже один большой склад, но он с ещё одним старым, давно мёртвым, врачом разобрали его, чтобы освободить помещение под клубы.       Я спустился по узкому, тёмному коридору на третий этаж. В нос ударил сильный запах хлорки, и я зажмурился. Прошёл пару шагов и оказался перед выкрашенной в голубой цвет дверью с белой эмалированной ручкой. Что-то, сошедшее с деревенских картин Ван-Гога, с неизвестно зачем понадобившимся глазком. Из-за двери играла музыка, что было непривычно для тех собраний, на которых я был. В голове никак не складывались унылые чтения церковных брошюрок, проносимых Эвелин, скучные разговоры о чужих проблемах и это зажигательное буги-вуги со стуками каблуков по линолеуму. Эвелин и Йохан танцевали свинг, Джон стоял поодаль и хлопал в ладоши, прижав под мышкой планшет с записями, Джефф, Рейчел и Ричард носились по комнате, разливая пунш (однозначно безалкогольный), а нерасторопная Стейси со вторым стариком Джоном раскладывали бумажные тарелки на сымпровизированный стол из картонных коробок. Помещение за дверью Ван-Гога казалась типичной сказкой Чарльза Диккенса про бедняков, справляющих Рождество.       В голову закралась самолюбивая догадка. А что если вся эта суматоха ради меня? Ради моего праздника? Это было слишком самонадеянно и наивно, поэтому я мысленно ударил себя по лицу. Чёрный круг диска с красной каймой вылетел из-под иглы старомодного проигрывателя и врезался в стену. Я открыл дверь.       - Нейтан! – Джон в три шага перешёл комнату и доброжелательно хлопнул меня по плечу. – Так что, всё-таки нашлось время для клуба? Ты молодец, Нейтан! Сегодня твоё седьмое посещение. Мы обычно выдаём жетоны только тем, кто приходит без перерыва, но вот, - он протянул мне маленький тонкий жетон, похожий на тот, что дети вырезали из пачек с хлопьями. – Ты не пил хотя бы три дня подряд?       - Нет, конечно нет, - отчасти, это было правдой.       Джон повёл меня вглубь комнаты и усадил на одно из кресел, раньше стоявших в нашем кабинете. По государственному тендеру улучшили кабинет психотерапевтов, физиотерапии и операционную, поэтому старые кресла с кушеткой Джон перенёс вниз. Поначалу мне показалось, что никто и не обратил внимания на слетевший диск, пока Рейчел не подбежала к нему и не подложила его под иглу. Он никак не повредился, но настроение Эвелин и Йохана испортилось, и они присоединились к группе возле чаши с пуншем.       - Так… Сегодня какие-то новые штуки, мистер Мур? – я оглянулся по сторонам, подмечая про себя, помимо прочего, цветные треугольники бумажных гирлянд. – Выглядит впечатляюще.       - Новый метод терапии, - он подмигнул мне, и его левая часть лица осталась неподвижна. – Не хочешь пунша? – он нагнулся ближе и я почувствовал кислый стариковский запах. – На самом деле, это просто смесь из тех подростковых порошков с капелькой лимона, только – тссс! – никому.       Он опять подмигнул мне и, прежде чем я смог вымолвить хоть слово, пересёк комнату, налил пунш в красный пластиковый стаканчик и протянул мне.       - Нейтан, это точно семейные дела?       Я притрагиваюсь губами к стаканчику и медленно пью, наблюдая через каёмку за остальными и размышляя над ответом.       - Да, а как же ещё, мистер Мур, - я всеми силами пытался вспомнить, приходил ли он на похороны отца. Затошнило, но лимон в пунше помог мне не выдать себя.       - Ты не съезжаешь?       Я отрицательно покачал головой. Удивительно, как старики могут помнить мельчайшие детали чужой жизни, как слова того болельщика с матча, когда тебе было шестнадцать и ты слышал это от друга, но вместе с тем они с лёгкостью могут забыть о приёме таблеток, от которых зависит их жизнь. Значит, Джон всё прекрасно помнит и всё с той же бесячей тактичностью пытается не устыдить меня. Он приподнимает бровь и нетерпеливо постукивает по планшету.       - Окей. У меня остался ещё месяц. Не думаю, что это столь важно и интересно.       - И у тебя есть запасной план? – он смотрел на меня с неподдельным интересом, а я зашёл в тот тупик, когда великий Нейтан-лгун не может придумать ничего лучше, кроме как что-то невнятно пробормотать.       - Ну, наверное, как я уже говорил, я поеду на восток. Или же просто переберусь в хостел, пансионат, или типа того.       - Разве ты уже не живёшь в хостеле?       Я поспешно мотнул головой.       - Это пока только апартаменты.       Он смотрит на Йохана и Эвелин, флиртующих в дальнем углу.       - Разве у них обоих нет супругов?       Эвелин сегодня одета в широкую сиреневую блузку с наплечниками и огромным бантом. Мне казалось, что женщина, обменявшая пятый десяток, никогда не станет так одеваться, но, кажется, в случае неё я был не прав. Как и в случае с Йоханом, который приехал на семейном форде, ещё не успев снять детское креслице с заднего сидения.       - У тебя хватит денег до следующей выплаты? – Джон не поддержал мой разговор и придерживался всё той же отработанной темы.       Я ждал, чтобы он заговорил именно о деньгах. Пришло время действовать и вступать в игру. Для начала, я сразу вынул все козыри, присущие только девушкам и педикам – слезливое нытьё и жалобы на несправедливость жизни.       - Ну, в общем-то, не совсем, мистер Мур… Но, знаете, я думаю, что мои родители смогли бы помочь чем-нибудь, только мне придётся отказаться от работы психотерапевта, - я наигранно вздохнул. – Потому что, знаете ли, в Коллбринке психотерапевты никому не нужны, да ещё и я тут вдовесок, даже с неоконченной интернатурой. Это будет сложно, но, думаю, я смогу устроиться мясником. Буду рубить мясо, как мой отец. Тяп-тяп-тяп, - я постучал стаканом по столу и обрадовался, когда из него брызнули красные капли клюквенного сока. – Один его друг однажды отрубил себе средний палец до второй фаланги. Ох и обидно же ему, наверно, было. Лишился своего любимого занятия – показывать его всем, кто плохо отзывался о магазине, - я завёлся. – Да, он владел мясным отделом в супермаркете. Эх, надеюсь, старый Макмиллан всё ещё там. Он сам шотландец, но почему-то любил ирландцев. Надеюсь, он примет меня на работу. Я ирландец.       Джон внимательно слушал меня, а когда я остановился, чтобы резко выдохнуть воздух и продолжить нести ребяческую ахинею про свою родословную, не дал мне сказать и слова.       - Разве у тебя нет сестры, Нейтан?       О, теперь я понимаю к чему он ведёт. Видимо, семейные ценности для него действительно что-то да значат. Или просто в нём пробудилась старческая жилка и любовь к пустым сплетням.       - Да, но думаю, что Джесси сможет сама обеспечить себя. Она уже взрослая, у неё муж-нефтяник. Всё будет окей.       - Разве в Англии добывают нефть?       Я почувствовал жар стыда на своих щеках и резко выкрикнул:       - Да, да, конечно. Недавно разработали. Северное море.       Рейчел обернулась ко мне и ослепила блеском фамильных серёжек. Её лицо выражало крайнее недовольство моим поведением, и я смутился ещё больше. Всё содержимое стаканчика, которое я сжимал в руках, неприятно бултыхалось в желудке и отдавала острой болью.       - В таком случае, желаю ей и мистеру…       - Свердлову. Он русский, - на самом деле, фамилия мужа Джесси до сих пор представляла для меня какие-то непроходимые дебри, поэтому я просто назвал одну из фамилий, вколоченных в голову на уроках истории.       - …Свердлову всего наилучшего. И твоей семье тоже. С твоей семьёй ведь всё в порядке?       Джон смотрел на меня тем холодным, сканирующим взглядом, каким смотрел на всех пациентов, особенно если то были дети с умственной отсталостью. Большинство из них были необщительны, но вежливы, но мне всё равно было неприятно, что меня считали придурковатым.       Рейчел оттёрла края нового диска подолом платья, поставила его под иглу и поманила меня на танец. «Свежее мясо всегда лучше для старых стервятников, Нейт,» - она говорила это каждый раз, и я надеялся, что она скажет это и сейчас, увлекая меня подальше от Джона в неуверенном танце пятифутовой полной женщины, держась не за мои плечи, а за спину только потому, что при таком маленьком росте она еле доходила мне до груди. Но увидев меня с Джоном, она тут же отвернулась, тряхнув облаком кудрявых тёмных волос, и подошла к Ричарду, с интересом наблюдающего за нами.       - С твоей семьёй ведь всё в порядке, Нейтан? – Джон повторил этот вопрос с большим нажимом.       - Хотите сказать, что я такой плохой сын, что только обдираю семью?       - Как я уже говорил, я очень уважаю семейные ценности, - его глаза сделались мягче и он улыбнулся. Поэтому я не имею права говорить что-то про чужих детей только потому, что они мне не нравятся. Нет, сэр, всё в мире устоявшееся. Тронешь кого-то – откроешь ларец Пандоры. А мне бы не хотелось, чтобы моих детей и их воспитание обсуждали за моей спиной.       - В таком случае, у меня всё тип-топ, мистер Мур, - я сложил большой и указательный палец. – Ну, кроме боли в ноге. Мне кажется, что она никогда не пройдёт. Кстати, вам не нужна никакая помощь? Я не могу найти портмоне в чемоданах. Наверно, куда-то глубоко засунул. Мне нужно только долларов десять.       Джон полез в карман жилетки под медицинским халатом. Рыбка на крючке, но наглеть и подсекать её сейчас, не имеет смысла. Авось, и эта рыбка станет наживкой для рыбы побольше.       - Не стоит, мистер Мур. Я забывчив. Может, я смогу поработать на эти деньги. Ну, прочистить водосток, разобрать вещи в сарае, постричь газон, - кажется, я попал в нужную точку, потому что губы Джона непроизвольно поползли вверх.       - Твоя нога.       - Ох, ничего страшного. Мне нужны были лекарства только на тот случай, если я буду лететь на самолёте. Ну, знаете там, понижение давления, холод и всё такое.       Он выглянул в окно. Солнце только-только начало садиться.       - Хорошо. Я попрошу Найджела заменить меня.