Пограничная зона

      Гарри и Уоткинса я увидел только под конец года, когда счета стали поджимать, а новогодней премии так и не выдавали, хотя Джон и говорил, что заручит за меня словечко. Гарри так и не уехал из города, потому что Франции, или Марции (всё до сих пор не задерживалось у меня в голове надолго) стало хуже, и её положили в больницу на неопределённый срок. Марция умерла сразу после Рождества, 26 декабря 1985 года, когда Сан-Франциско поглотила одна из самых свирепых метелей за последние двадцать лет. Холод пришёл со стороны Скалистых гор, и расползся по городу липким туманом и инеем. Утром 26 Гарри позвонил мне заплаканный и проорал, что Марции больше нет, и он не знает, что ему делать. После недолгих размышлений я предложил ему провести эту ночь у меня из-за близости к городскому моргу и больнице, но он отказался, и мы договорились о встрече в кафе в западной части. В городе остались только я и Уоткинс, осевший тут, насколько мне стало известно позже, сразу после первых заморозков в середине ноября, так что ему от этого было только сложнее. Пол уехал в начале ноября, а Бриттани – в декабре.       Я стоял у платной парковки возле забегаловки и дул на руки, пытаясь согреться. Ненависть к Уоткинсу стала немного угасать – возможно, это сказывался дух Рождества и очередная чёрствая открытка от матери с подписью, как на официальных бумагах – но мне всё равно не хотелось заходить внутрь, пока я бы не увидел «Понтиак» Гарри. В паре лотов от моего «крайслера», на стоянке для грузовых машин белел «Форд шаста». Я сконцентрировался на счётчике. Он затрясся, как после сильного толчка, но не взорвался брызгами монет, как я ожидал.       Машина Гарри с грязными потёками и разводами, с болтающейся выхлопной трубой и одним сломанным дворником въехала на парковку в пять двадцать семь утра, наткнулась на бордюр, подскочила, задела крылом чью-то тачку, оставляя царапины, и сползла на стоянку, перегородив сразу два лота. Я занервничал и закинул четвертаки сразу в два счётчика, и быстрым шагом подошёл к двери. От прежнего Гарри, той части прежнего, что было только месяц назад, практически ничего не осталось. Его словно поразила последняя стадия рака, или он стал употреблять запрещённые вещества. Но даже Уоткинс не выглядел так болезненно, как он.       Клетчатая рубашка, ещё с самой последней встречи, парашютом свисала с исхудалых плеч, ремень брюк длинным языком лежал на коленях, застёгнутый на самое последнее отверстие. Я отпрянул от двери, как только смог разглядеть что-то через пыльное стекло. Такой гротескной и неественной мне показалась броскость мешков под глазами на бледном лице.       Я открыл дверь, и Гарри чуть не выпал из него, как клетчатая дорожная сумка. Я вспомнил все те страшилки про вампиров и смертельные вирусы, которые он мне рассказывал, что я крепче обнял его, стоявшего на морозе в хлопчатой рубашке и пижамных штанах с ремнём. Я накинул на него свою куртку (она всё ещё была для него мала) и мы прошли в кафе, где под одной единственной лампой дремал Уоткинс, положив голову на стопку изрисованных салфеток. Гарри очнулся только в тепле. Он никогда не стеснялся своих слёз, поэтому сглотнул, часто-часто задышал и упал на диван напротив Уоткинса, разбудив того.       Мы долго сидели молча, не зная, что и сказать. У нас с Уоткинсом умирали отцы и в припадке скорби мы даже и не обращали внимание на утешительные слова, поэтому мы не знали, что и сказать, и лишь обменивались короткими взглядами, пока он не решил заговорить первым.       - Мне очень жаль, Гарри, - Уоткинс нашёл руку Гарри и сжал её. – Марция рассказывала, как любила тебя и каким прекрасным отцом ты бы был.       Марцию я ни разу не видел, поэтому беззвучно прошептал: «Ты виделся с ней?». В ответ он также беззвучно прошептал: «Да. У неё есть маленькая дочь».       - Тебе нужна помощь, ну… У неё тут в городе есть родственники?       Уоткинс неодобрительно посмотрел на меня, явно понимая, к чему я клоню.       - Всё нормально, Тед. У Марции нет ни братьев, ни дядей, так что я думал, что сам понесу её гроб. У её отца сломана рука. Если бы тут был Пол, я бы попросил помочь его, потому что я не хочу нанимать посторонних людей или могильщиков, вы ведь понимаете, да?       - Когда будет отпевание? Ты уже распределил все обязанности? – Уоткинс продолжал сжимать его руку.       - Нет, - он в бессилии улыбнулся. – Я даже не смог рассказать об этом её родителям. Они всё ещё в Коллбринке, наверно, только идут завтракать, думая, что их дочь преспокойно спит в своей постели.       - Что с девочкой? – мне было неловко смотреть на эти сцепленные руки. Я никогда не проявлял чувства открыто.       - Она сейчас у тёти. Я ей тоже ничего не сказал. Она и не поймёт. Ей только два.       - Когда умер мой отец, мне было 9, но я всё же поверил в то, что он стал полицейским для ангелов, который охраняет их от демонов, - теперь и Уоткинс улыбался той натяжной улыбкой. – Я был тогда таким глупым. Я могу поговорить с ней, если хочешь.       Я не собирался будить в ней напрасные надежды. Я вспомнил желание Гарри осесть в одном месте и создать свою семью. А за этим воспоминанием последовало другое, более холодное и застарелое. В висках вспыхнули молнии боли, распространяясь на шейные позвонки. Я сжался над столом и закрыл уши руками, пытаясь заглушить голоса прошлого в голове.       - Нейтан, все эти слухи про деньги – чушь. Хватит. Сам знаешь, что я не люблю слухи.       - А я верю в эти слухи также, как Уоткинс верит в существование зубных фей.       Я переместился в другое место – перед кафе, под одиноким фонарём с неестественным жёлтым светом. Я вошёл в кафе, и в тот же момент дверь распахнулась, ударившись об каменную стену. Девушка, дремавшая за стойкой, вскочила и, громко пожаловавшись на метель, закрыла её на засов.       Гарри даже не обратил на этого внимания, а Уоткинс, вскинув брови, смотрел на меня уже не в страхе, а в настороженности и обеспокоенности, нервно покусывая шрам на губе.       - В какой больнице у них семейный психолог? – мой голос осип и дрожал.       - Ни в какой. Они жили за городом и… Марция не то что бы скрывалась, просто не понимала того, что происходило в её жизни. А что? – Гарри посмотрел на меня с такой надеждой, будто я мог воскресить его девушку по щелчку пальца.       - Если она была бы прописана у нас, то мы должны были бы, ну… Выделить психолога для её дочки. Я всё ещё учусь и думал, что мог бы побывать у них… У неё. А потом я мог бы отвести тебя в церковь. Тебе определённо сейчас не стоит садиться за руль.       - Это далеко. Я сам смогу отвести его, - Уоткинс наконец-то отпустил руку Гарри. – Ты ведь не верующий?       - Какое это значение имеет сейчас? – я был раздражён, что меня вновь отталкивают от Гарри.       - Просто ты мог бы полностью посвятить себя Саре, а потом подъехать, когда начнётся процессия.       Размышления о похоронах заняли всё утро, вплоть до восьми часов, когда я уехал на работу. Финансы мы затронули только в конце, и Уоткинс пообещал помочь, положив на стол, по его словам, лишь половину – 300 долларов. Для отпевания и поминок, которые мы решили проводить в доме Марции, предварительно составив бумаги Сары для распределения в приют, нужны были деньги на еду и пожертвование церкви. Я не говорил это напрямую, но именно такая судьба ждала любую сироту, если бы родственники отказались от неё. Биологического отца Гарри не знал и не интересовался. Просто был уверен, что он мог быть с Коллбринка, откуда она была родом, или же Калифорнии. Вполне даже вероятно, один из её однокурсников, но точного ответа не мог дать никто, даже её сестра. Покопавшись в бумажнике, я вытащил две смятые пятидесятидолларовые купюры, покоящиеся в тайном отделении (никакое не тайное отделение, просто портмоне износилось и разорвалось пополам, оставив кармашек, как в пите) ещё с осени, когда я подстригал газон Джона. В случае похорон такой суммы хватало только на оплату вырытой могилы и аренду складных стульев.       На работе меня встретили сочувствующими взглядами и, стоя в лифте, я тщетно пытался вспомнить, кем бы мог работать Гарри. Ведь всеобщую грусть, даже сучки Дженни, я сваливал исключительно на это. В жизни, конечно, бывают дерьмовые деньки, но не всегда они охватывают определённую группу людей так сильно, что на лицах каждого выступает одна и та же эмоция. Значит, Гарри был знаменитым. Или случилась авария, захват самолёта, смерть звезды. Я закрыл глаза и сосредоточился, расслабляясь под шумные звуки гидравлики, тянущие лифт наверх. В кабине был только я один. Я вспомнил игры на День Благодарения, наш разговор с Гарри, кровь на горящих костяшках и страх заразиться через неё инфекциями.       Гарри говорил, что будет работать журналистом в спортивном разделе, но я был сосредоточен только на Поле, представлял, как его голова отлетает вместе со шлемом и попадает в ворота, пока он продолжает бежать без головы, как те петухи. Мне страшно, и я сам не знаю, что и делаю. Я вижу всё от взгляда Пола. До ворот десять футов. Боль в шее пронзает меня (Пола). 6 футов (на белый ворот формы начинает капать кровь). 4 фута (голова болтается на шее, как у фигурок в автомобиле). 2 фута, и голова Пола (меня) отрывается от тела под «дзынь» лифта, а шум открывающихся дверей сливается с криком толпы.       В кабинете Джон слушал радио со старым рок-н-роллом и разбирал досье и анкеты. Первые часы были отделены исключительно на это, а уже после начинались выезды или же обследование крайне сложных случаев всяческих психозов. Сейчас же можно было более-менее расслабится, как это делал Джон, подпевая песне с зажатой в уголке губ тонкой сигаретой.       - Доброе утро, мистер Мур!       Джон вздрогнул, и сигарета описала полуоборот, изображая букву “J”, прежде чем он успел поймать её языком. Пепел посыпался на одну из папок, и он поспешно смахнул его.       Обычно он интересовался моими делами, предлагал посидеть вместе и найти решение, шутил, когда я приходил рано, приветствуя типичными криками «Явление Христа народу!», но сейчас, без каких-либо слов, он вцепился жилистыми пальцами мне в локоть, когда я вешал куртку, и оттащил к рабочему столу.       - Ты в порядке?       - Да. А что-то должно быть не так? – я попытался встать, но Джон усадил меня обратно, легко толкнув в грудь.       - Да нет, нет, ничего, просто показалось… Лицо Джона выражало такую же неопределённость, как и у всех остальных – широко распахнутые глаза, узкие зрачки, рты в форме «О», брови, поднятые чуть ли не до затылка, мелко-мелко дрожащие руки, а иногда и губа. Многие из них перешёптывались, когда я проходил мимо и теперь, когда даже Джон поддался всеобщей истерии, мне стало по-настоящему не по себе. Сонный мозг пытался анализировать информацию, показывая на внутренней стороне глаз, когда я пытался сконцентрироваться, только выжженного, как на дереве, худощавого Гарри.       Весь день, вплоть до конца рабочей смены, я так и не смог избавиться от навязчивой мысли, возвращаясь к Гарри всё чаще и чаще, по мере того, как сгущались сумерки. Я думал о предстоящих похоронах и, зная сильную чувствительность Гарри (как будто он забрал у меня долю, оставив чёрствым кирпичом, как меня называла Бриттани), боялся того, что могло произойти. А ещё мне нужны были деньги. Я стал замечать, что с появлением Гарри во мне опять проснулся тот Нейтан, который любил баловать его, покупая чипсы или помогая подкинуть пару долларов на бензин.       - Мистер Мур? – я остановил Джона как раз тогда, когда он, положив очки в нагрудный карман, стоял возле вешалки, разбираясь с шарфом. – У вас всё ещё есть работа, какую я мог бы сделать? Любая. Мне нужно… Заплатить за аренду, - я прикинул, сколько должен был бы стоить гроб, и решил, что лучше будет бы скинуться с Уоткинсом, и оставить про запас около ста-ста пятидесяти долларов, чтобы потом отвезти Гарри развеяться. Не сразу, понемногу и постепенно.       - Когда последний день?       - Желательно до следующего утра.       На западе солнце уже исчезло, уступая место кромешной тьме и ярким красным всполохам на небе, перечерченным яркими вспышками больничных прожекторов. На противоположном государственном здании электронное табло показывало -4 градуса, и температура продолжала неуклонно падать. Ночью и завтрашним утром должно было быть гораздо холоднее. И тогда все лавочки в церкви покроются тонким слоем инея, представляя собой что-то таинственное, и в подвале придётся будить старый бойлерный котёл. Не уверен, что это могло бы войти в стоимость отпевания, но из-за этого жеста Уоткинс наверняка захочет подбавить ещё долларов семьдесят. Земля на кладбище будет холодной, жёсткой, с белым налётом снаружи, и нам придётся заплатить пятьдесят долларов каждому могильщику. Я подумал, что было бы неплохо скинуться на гроб и отложить пару сотен долларов, чтобы потом отвезти Гарри развеяться. Ничего необычного. Никаких стрипклубов, наркотиков или скачек. Просто старый ирландский паб, как мы любили раньше, кружки крафтового пива и свитера, итальянские комедии, начос и твоя телепатия, Нейтан. А ты помнишь, как летал тот листок? Как крутилось в воздухе начос? Как ты представлял себя бессмертным доктором Стрэнджем?!       Я пожал плечами, как бы ухмыляясь своей глупой затее.       - Я знаю, что сейчас уже вечер, но, может быть, у вашей жены остались какие-нибудь незаконченные дела? Может быть, я смог бы там, ну... Помыть посуду, убраться, достать вещи из подвала, сделать уборку в гараже, рассортировать хлам по коробкам, посидеть с внуками, пока вы погуляете после Рождества? Кажется, на площади до сих пор разыгрывают рождение Христа. По крайней мере, я точно видел люльку и пластиковую корову.       Джон уже оделся и стоял, переминаясь с ноги на ногу и растирая артритное колено. Потом выпрямился, проигноривав мой вопрос.       - Как твоя нога?       - Всё тип-топ, мистер Мур, - я выставил колечко из большого и указательного пальцев. Сегодня в темноте впопыхах я перепутал одежду, и вместо привычных утеплённых твидов, надел лёгкие летние брюки с широким низом, через который холодный воздух продувал застарелую рану даже в закрытом кабинете.       У Джона, как всегда, было задание, представлявшее собой очередную чехарду с тем, что он мог бы сделать сам, отдав мне за это почти триста долларов. Иногда мне казалось, что весь мой народный фольклор оказался сущей правдой, и лепреконы существуют на самом деле, только они предстают перед людьми не как злые рыжие карлики в нелепых зелёных костюмчиках, а как добродушные лысеющие старики с крупными чертами лица и большими, сухими, как наждачка, ладонями. Все дела заключались в том, чтобы добавить к украшениям на крыше санки с оленями, выстроить батальон снеговиков для внуков Джона, которые должны были приехать к завтрашнему вечеру, и настроить спутниковое телевидение, покоробившееся после града. Как раз-таки я из-за этой самой тарелки и провозился до часу ночи.