я бы спрятал тебя под своей кожей

«Беременный Рейх ещё более невыносим, чем не беременный,» — это все, о чем думал Союз последние четыре месяца.

***

Коммунист хорошо помнил, как он согласился на предложение своего супруга зачать ребёнка, как радовался Дитрих, восторженно пихая Александру в руки тест с двумя полосками, и как оборвалась лафа, когда у немца начался токсикоз, скачки настроения и жуткая деформация вкусов в еде. Контрольным выстрелом стал категорический запрет на наличие дома табака, либо хоть какое-то упоминание сигарет в разговорах. Россия, когда услышал жалобы на это по телефону, не упустил шанса подколоть отца и предложил зайти к нему в гости на пачечку того-чего-нельзя-называть. Сам он рискнул явиться в дом шибанутой парочки только на втором месяце, после чего до сих пор не пытался повторить этот визит. Кринжанул Руся знатно.

***

— Саш, — тоскливо протянул Рейх, лежавший на диване и державший правую руку на едва видном животе, где зарождалась жизнь. — Ну Са-аш... — Чего тебе? — отозвался СССР с рядом стоящего кресла, отрываясь от переписки с Беларусью. Бронислава напоследок пообещала его навестить на неделе, и поэтому он улыбнулся. — Я фисташек хочу, — заканючил нацист, переворачиваясь на бок и вытягивая шею так, чтобы заглянуть своими бессовестными глазами в глаза Александра. — Да, знаю, — он кивнул. — Я Русика попросил, он сказал, что будет скоро... Третий Рейх с минуту сверлил возлюбленного долгим и подозрительным взглядом, а потом, словно по закону подлости, телефон Союза залился трелью от звонка сына коммуниста. Он ответил, и РФ не дал отцу вымолвить и слова, с ходу начиная оправдываться. — Ба-ать... Ты это, извини, пожалуйста, но я сегодня не зайду. Ко мне Алекс приехал, и я, эм... — из трубки послышались какая-то возня и дорожный шум, — это было неожиданно, но ничего не поделать, прости, короче... Хорошего дня, па! Мы заедем вместе. Попозже. Завтра, может. Пока, люблю тебя! — и Россия отключился. Рейх смотрел на Союза уже ехидно, потому что слышал всю речь Руслана. «Предатель,» — пронеслось в голове Александра, когда он откинул телефон, злой и на сына, и на америкашку. Бросив короткое «одевайся» в сторону Рейха, коммунист встал с кресла, а Дитрих удивлённо вскинул брови, не сводя с него глаз и не отрывая пятой точки от диванчика. — Будут тебе фисташки, — пояснил СССР уже из коридора, надевая ботинки. — Если ты не будешь заставлять меня ждать. Рейх просиял, словно маленький ребёнок, и тут же бросился к Александру, сцапывая его в объятия. — Люблю тебя... — он шмыгнул носом. — Пиздец ты расклеился, конечно, — усмехнулся Союз, после чего получил совсем легенький удар кулаком в грудь.

***

Нацист и коммунист (гремучая смесь, да?) шли домой от какого-то минимаркета с двумя пачками фисташек и яркой упаковкой карандашей сомнительного качества, на которые Рейх с трудом уломал Сашу. Он, видите ли, художник, ему всякое дерьмо надо испробовать, и вообще, он в положении, с ним надо быть ласковее и лояльнее. СССР не стал спорить. — Девочку хочу, — вдруг сказал Дитрих, сжимая чужую ладонь в своей чуть крепче. — То есть я тебя уже не устраиваю? — хмыкнул Александр, улыбнувшись на долю секунды. — Глупый, — бросил немец на родном языке, пихнув Союза плечом. — Доченьку хочется... Я ей платья буду шить. Пускай не умею, научусь. Сонька научит... — он расплылся в улыбке. — А если сын? — коммунист мельком глянул на живот супруга, который, к счастью или нет, был ещё не настолько огромен, чтобы быть видным через немецкое осеннее пальтишко, и почувствовал, как в груди разлилось тепло. «Неважно, кто там сидит, пускай хоть трансвестит с тремя хуями — моя кровиночка...» — Шортики буду шить, — ответил мечтатель, прерывая мысль Союза, у которого не нашлось причин возразить.

***

Улыбка с лица Советов спала тогда, когда они вернулись домой, и Рейх не притронулся к фисташкам, потому что они солёные, а такие он не любит.