I would kill to have your body

— Ты специально всё подстроил? — Нет, — предельно честно отрезал наёмник. — Я сделал дело. Он был мёртв, а вы не предупреждали… об осложнениях. Потомок замолчал, в размышлениях дымя трубкой. Он ненавидел лишний раз выбираться из дома, но общаться с бойцами ему приходилось часто. Заваленный трактатами и диковинками кабинет совершенно не подходил для встреч с неотёсанными мужланами и распутными девами, так что роль переговорной служил самый дальний стол в местном трактире. Люд был хорошо занят хмельным пойлом и парочке заговорщиков абсолютно не мешал. Песни, музыка флейты, бренчание струн, вопли и драки — всего лишь фон типичной Гамлетовской жизни. — Хотите, убью его снова? Цена прежняя, договор такой же, половину — вперёд. — Пожалуй, одного раза достаточно, — сделал вывод наследник проклятых земель. — Смерть явно изменила этого несчастного к лучшему, так что нет нужды в повторном уроке. Было трудно не согласиться: после своей первой кончины флагеллянт резко стал другим человеком. Минуя все формальности, он вдруг перехватил управление монастырём на себя — и монастырь расцвёл, превратившись из заброшенной развалюхи в железный оплот истинной веры. Он сам вёл службы, читал псалмы, проводил обряды покаяния и собирал щедрые пожертвования на нужды храма господня. В его речах появились новые мотивы, куда более утешительные, нежели беспрестанные обвинения; каждая заблудшая овца может обрести прощение и божью любовь, если раскается в грехах и омоет их своей бордовой кровью. И главное — это действительно работало. Фернандес понял, что нужно Свету, что нужно богам для истинного прощения. Воодушевлённая паства забыла ненависть и ластилась к нему толпами, особенно молоденькие послушницы; с ними южанин был крайне обходителен, деликатно стегал их нежные спинки кожаной плетью вместо сурового железа и лично исповедовал каждую в решётчатой келье. «Вот ублюдок», — скрежетал зубами Ян, давясь кружкой пива за липкой столешницей. Охотника против воли точила отнюдь не праведная зависть. Он-то всю жизнь ковырялся по уши в грязи ради права существовать. Он-то знал только ненависть, презрение и ту боль, которая уничтожает душу до самого фундамента. А теперь на его глазах бывшая жертва, простив всех и вся, купается в лучах славы и обожания… — Мы планируем вылазку на неделе, — многозначительно возвестил потомок, сменив тему. — Скажи Диего, что вы идёте с нами. Будем расчищать западные коридоры. — Те, где больше всего нежити ошивается? — Именно. — Прости, приятель, я пас. — Не можешь ты отказаться, — безмятежно улыбнулся аристократ, хотя в его взгляде чернилась бездна. — Все вы падки на моё золото, да и плачу я щедро. Куда щедрее, чем всеми вами заслужено. Я тебя нанял, я тебя кормлю — так изволь работать, а не скулить. Он поднялся, чтобы уйти; на выщербленном дереве сверкнула пара монет. Хорошо, что лицо Яна вечно скрывала ткань. Никому не видать, как оно кривится от плохо сдерживаемых эмоций. Ещё один поганый день в этом поганом селе. Свалить бы куда подальше, но его уже засосало, как в ебучую шахту: задыхаешься под тяжестью земли, рвёшься в клочья, стираешь ладони о кайло — но не можешь остановиться перед блеском щедрых жил, которые всё текут, и текут, и текут… — Радуйся, что мы есть, — кинул охотник вслед удаляющейся спине. — Отбросов не жалко — но за все свои богатства только их ты и можешь себе позволить, дружище. Испанец нашёлся в прицерковном саду, где росла всякая лечебная дребедень. Спрятавшись за ширмами постиранных ряс и мантий, он устроил себе некое подобие банных процедур. Ходить и беспрестанно смердеть, расчёсывая вшивые укусы — это удел недалёких аббатов и затворнических орденов. Пока в тазике отмокали его жалкие кровавые лохмотья, Фернандес поливался ледяной водой, отфыркивался и пучками едких трав растирал особо глубокие раны. Искупление искуплением, а обессилеть от какой-нибудь гадкой заразы было бы позорно. К тому же, оно жутко щипалось и приносило дополнительные страдания. — Чего хотел, благодетель? — осведомился флагеллянт, едва заметив среди мокрого полотна знакомый силуэт. Какое-то время Ян просто молчал и жрал глазами все эти толстые шрамы на выпирающих мускулах. Самые заметные — разумеется, от лезвия его топора, один идёт от лопатки к позвоночнику белой гусеницей, другой охватывает шею наполовину. Даже задница была вся разукрашена переплетённым орнаментом, ладная, округлая, сочная задница, чтоб её… аж гордость берёт, что такая на тебе недавно скакала, далеко не каждому перепадает столько радости за один раз… — Я тебе вовсе не «благодетель», усёк? — Что ж, понимаю, — оскалился Диего; в ровном ряду зубов зияла дырка. — Трудно говорить с неудавшейся жертвой. Совесть не мучает? — Учти, во второй раз тебе так не повезёт. — О, второго раза не будет. — Это ещё почему? — Я знаю вашу породу. Ты без выгоды и пальцем не шевельнёшь. — Выгода бывает не только в деньгах, — угрожающе процедил Ян. — Месть, как и раньше, всё так же хороша на вкус. — А гордыня — всё так же большой грех, — покачал головой самобичеватель. — Равно как и алчность. Приходи в зал покаяния, и я очищу тебя от скверны. Уверен, Свет примет даже такую загубленную душу. Кажется, могила решила оставить ему сумасшествие, не иначе. Стоя здесь, обнажённый, раненый и полностью открытый для удара, Фернандес не испытывал к убийце ни капли ненависти. Его глаза, умные и очень понимающие, смотрели через прорези шлема прямо в чужую душу, изучая и раскладывая её на элементы… будто ища в самых глубинах человеческого порока хоть одну бирюзовую песчинку добродетели. У Яна опустились руки. Впервые в жизни головореза накрыла бледная тень стыда. Терпение, всепрощение… он не мог этого понять, как ни старался. Как говорил Дисмас — в этом вся проблема хороших людей. На сто уродов обязательно придётся один такой, что дочиста выест твоё каменное сердце, живым или мёртвым.