Не искренне Твой

Солнце, пока ещё не севшее за горизонт, еле-еле освещало зал. Не люблю я электрический свет, в психушках насмотрелся я на него уже, да и денег много он срубает. Но свечей не купил, поэтому придётся пользоваться тем, что есть. — Папа! — я поднял голову и увидел в дверях Береславу. — Ты есть будешь? — Да, конечно. Сейчас только прочитаю дело, — дочка улыбнулась и подошла к дивану вплотную. — Уже дали работу? — она села рядом со мной и её юбка легла на мою ногу. — Да… Уже дали, — я вымученно улыбнулся, скрыть тяжёлый вздох не получилось и Слава, конечно же, заметила, что что-то не то. — Что-то не так? Плохой пациент? — Пациентов плохих не бывает. Они лишь заложники своих недугов, — я открыл медицинскую карту и наконец принялся читать. Слава вытянула шею и заглянула туда. Вообще-то не разрешено показывать личные дела пациентов другим, но ведь это моя дочь, к тому же она тоже хочет стать психиатром. Пусть она учится, получает худо-бедно опыт, ведь психиатрия — это сложно и лучше начинать именно в таком возрасте. Я вообще-то не очень верю в то, что у неё получится. В этой работе обязательна жёсткость. Да, доброта тоже важна, но когда ты проходишь через полчища людей со сломанной судьбой, нервов может не хватать. Это очень опасная работа, как для психики, так и для тела. Я поддерживаю её, но всё равно волнуюсь и предполагаю, что она не справится. Ну что ж, это вопрос времени. Нужно помогать, а подойдёт ли ей это в итоге, она решит сама. Я стал не быстро читать строки из медицинской карты. На первых листах всё как обычно: имя, диагноз, возраст, рост, вес. Не было адреса его проживания и я сразу понял, почему. Он иностранец. С другой стороны, как он тогда попал в Россию без загранпаспорта. Так… Возможно, загранпаспорт не нашли, так как не знали, где пациент временно остановился, а он им и не сказал. А я уверен, что он именно временно остановился, потому что его прописку нашли бы сразу. Или же он жил тут и снимал квартиру. В общем, с адресом всё понятно, как и понятно, что пациенту некуда идти после больницы. Если у меня выйдет привести его в нормальное состояние, ему нужно будет помочь с этой проблемой. Если я, конечно, прав. По поводу адреса тоже нужно будет выяснить у него. Дальше в записях было отмечено, что консультация — освидетельствование, осмотр, обследование — проводилось на приёме, то есть уже в больнице. Обстоятельства обращения меня почему-то нисколько не удивили — в психиатрическую лечебницу обратились обычные граждане, при чём никак не относящиеся к Штаггеру. Прохожих, как я думаю, довольно сильно напугали нападения со стороны пациента, у которого был нож. Он ранил трёх человек и убил двоих. Через суд его направили на принудительное лечение с предполагаемой шизофренией. Следующие страницы указывали результаты анализов, назначенное лечение, хотя я даже не удивляюсь, почему ему не помогали препараты от шизофрении. Потому что её не было и на смену ей пришли другие заболевания, такие как различные психозы, психопатии и расстройства. Жалоб пациента я не видел. Наверное, он не хотел говорить о своих чувствах с врачами, для агрессивных личностей это совершенно нормально. Нужно это менять. На протяжении лечения у всех пациентов ведётся статистика, сколько они покалечили или убили. Что ж… Есть хорошая и плохая новость. Хорошая — покалеченных у Штаггера больше, чем убитых. Плохая — убитых восемь человек, а покалеченных двенадцать. Что могу сказать? Ого. В общем, понятно всё. А что именно? Ничего. Надо всё по новому начинать. Пациент действительно сложный. На каждое заболевание был новый врач. Эксплозивную психопатию ему, как оказалось, поставил Семёнин, хотя сам он говорил, что считает его шизофреником. Ну ладно, мнение меняется, как носки с такими личностями. Опасно. Стоит ли мне отвязывать его от кровати во время обхода и приёма? Посмотрим. А пока… Когда я оторвался от документа, дочери рядом уже не было. Как я так пропустил её уход? И почему она вообще ушла? Ах да… Она, вроде бы щи готовила. Я положил карту на диван и поплёлся на кухню. — Слава, а Руслан дома? — спросил я, уже сев за стол. — Нет. Телефон он тоже не взял. — Неужели он уже успел завести друзей? Я-то думал, что если мы переедем, то он прекратит свои гулянки хотя бы на месяц, — устало прикрыв глаза, я крепко задумался о сыне. — Он и один неплохо гуляет. Далее последовали упрёки в сторону брата. Я их не слушал. Всё одно и тоже. Я думал о том, что скоро закончатся каникулы, детям идти в школу, а мой шестнадцатилетний отпрыск не знает и половину из материала по математике. И как я умудрился так не уследить за ним? Неужто помочь психически больному человеку мне легко, а собственного сына я даже понять не могу? Это и есть огромная проблема психиатров. Ты забываешь, как общаться с нормальными. Я люблю детей, но, сколько себя помню, мне всегда было очень трудно подыгрывать им в играх, в то время как с обладателем алкогольного психоза я довольно серьёзно вёл спор — спокойно и тихо, конечно же — кто же всё-таки летает над его плечом: колибри или же воробей. Выиграл он. Он же его видит, ему лучше видно. А когда я вижу кого-то из моих детей, ползающих по полу по какой-то причине, может потеряли что-то или ещё чего, то у меня прямо вот-вот вырвется вопрос «А кто мы сегодня? Собачка или мышка?». Может я уже тоже сумасшедший? Наверное, проверка у психиатра мне не помешает. М-да… Докатились. Психиатру нужен психиатр. Это как хирург пришёл спросить у хирурга, почему у него вот тут болит. Маразм, блин. Вот за такими мыслями и прошёл мой ужин. Помыв тарелки и выпив воды, я поблагодарил дочку за вкусный ужин. — Кстати, Слава, — младшая посмотрела на меня с интересом. — Когда Руслан придёт, разбуди меня. Даже в два часа ночи. — Хорошо, папа, — Береслава отвернулась от меня и я точно увидел в её глазах совершенно другой ответ и означал он «Ты с ума сошёл? Тебе завтра на работу, а ты будешь сына тут ждать, пока он, красивый, не припрётся. Конечно же, я тебя не разбужу». А что я ожидал? Я вдруг почувствовал ужасную усталость. Завалившись на диван, предварительно убрав с него медицинскую карту, я моментально уснул. *** Проснулся я от того, что в глаза мне бил свет. И хоть бы солнечный, но нет. Открыв глаза, я увидел, как на кухне возилась Ульянка. Я перевёл взгляд на часы. Полчаса до будильника, то есть половина шестого. Чего это она так рано встала? Приглядевшись, я понял, что моя старшая дочь ест. Практически в шесть утра она ест. Ест. Обычный батон. Зато вчера заявляла, что больше не будет есть хлебобулочные изделия. Ну ладно, что уж. Сделаю вид, что не вижу. Через десять минут Ульяна ушла в комнату, свою и Береславы. Я же встал и сразу же увидел на другом диване Руслана. Спит, гад. А чего не в своей комнате? Не дошёл что ли? Ну так разбужу сейчас, ничего с ним не случится страшного. Потряс сына за ногу и тот с большими сложностями, но проснулся. — Чего? — прошептал он и провёл рукой по заспанному лицу и взлохмаченным волосам. — Чего-чего, — также шёпотом передразнил я его. — А ты подумай, — я улыбнулся, глядя на то, как лицо Руса меняется с «Да-да, сейчас вот просыпаюсь» на «Да ну его нафиг, я не встану». — Не выспавшийся ты какой-то. Небось до рассвета гулял? Немного помешкав, Руслан всё-таки открыл глаза и, нахмурив брови и вытянув губы, выразил такое возмущение, будто я обвинил его в том, что он банк ограбил. — Нет, — он замахал головой, — Нет-нет-нет-нет, ты ошибаешься. Я пришёл спустя час, как ты заснул, Казахбай подтвердит. — Ну это я не спорю, он ведь всегда все твои слова подтверждает. Я помню, как ты выпил и вы вдвоём мне доказывали, что ты просто отравился. Только не сосисками, как вы говорили, а алкоголем, наверное, как мне кажется, — после этих слов старший очень заторможено посмеялся. — Говорю же, интересно было. Я же признался потом. Правду сказал, — наконец он открыл глаза полностью, после чего потянулся. — Правду, базара нет, — я глубоко вздохнул. — Ладно, спи, не буду я тебя пытать. Ты только телефон бери с собой хотя бы. Хорошо? Сын кивнул пару раз, а потом, судя по всему, уснул, отвернувшись лицом к спинке дивана. Ну что с него взять? Драчун тот ещё. Как бы младшего сына не завлёк своими интересами, а то глядишь и казах мой поплетётся гулять по ночам, возрастом-то они не особо отличаются, он всего на один год младше Руслана. Станет ему тоже интересно и что я тогда буду делать? Этого я не выдержу. Поседею окончательно. Ну ладно, пора собираться, а то опоздаю, как вчера. Неудобно будет. *** — Как уволился? — честно говоря, для меня стало шоком услышанное. — Да, забрал все свои документы и ушёл. Он ещё давно собирался, его увольнение даже утвердили. А вчера, после вашего прихода, без раздумий вышел из кабинета, сдал ключи, попрощался и всё. Даже квартиру собрался продавать и переезжать, вроде, — спокойно объясняла мне девушка, которую я видел ещё вчера на стойке регистрации. — Ну… Спасибо. Я могу идти работать? — Конечно, идите, — девушка стала что-то искать в полках. — Вы же определились с пациентом? Я сделаю все документы, вы только медицинскую карту мне сдайте. — Да, сейчас, — я достал из своей сумки документ и протянул его девушке, на бейдже которой я прочитал имя Ольга. — Спасибо, — Оля посмотрела на карту и её дружелюбная улыбка моментально сплыла с её милого лица. — Я всё оформлю. Возникло явное ощущение, что я кому-то только что испортил настроение. — Если вам понадобится свободный кабинет, то зайдите сюда за ключами, — девушка убрала карту куда-то и отвернулась от меня. — Хорошо, зайду потом, — с этими словами я направился на пятый этаж. Опа… Что-что, а вот такого я не ожидал. И даже меня не предупредил о том, что уйдёт с работы. Я думал, что он просто со скрытой радостью отдал мне неугодного пациента, а он, оказывается, бросил меня на вызов судьбы. Впрочем, он предупреждал меня, что советоваться я с ним не буду. Теперь понятно, почему. Ну, Семёнин! Через десять минут я уже был возле палаты Штаггера. Интересно, долго он тут лежит, в изоляторе? Это ведь психбольница, не тюрьма, и, конечно же, по приказу запрещено удерживать пациента в палате для буйных тогда, когда он спокоен или в состоянии ремиссии. Вчера он показал мастер-класс по бешеному поведению. Посмотрев направо, я увидел двух санитаров. Кажется, я видел их вчера, но не уверен. Они глядели на меня. Я решил, что их не стоит звать, поэтому залез в карман халата и достал оттуда ключи. Отперев дверь, я дёрнул её за ручку, но она не открылась. Ещё бы! Задвижка ведь не тронута. — Вы собираетесь заходить без санитаров? — ну и что за привычка в этой больнице? Неужели нельзя обратить на себя внимание заранее, а не тогда, когда стоишь за спиной? — Пациент связан? — я повернулся к человеку, который по росту не уступал мне. — Да. — И, полагаю, он сейчас на транквилизаторах? — санитар уверенно кивнул и уже без лишних просьб отошёл от меня на метр. — Тогда я захожу без вас. Не ожидая никаких слов, я наконец открыл дверь окончательно и зашёл в палату. Наверное, этот мужчина удивился моей борзости и бесстрашию. Ну, а как ещё? Врачи говорят, что не стоит бояться пациентов. Иначе как работать-то? Тем более что больные, как звери, страх чуют, так что его показывать нельзя ни в коем случае. Я очень не люблю принимать пациентов за каких-то животных, но фактов, увы, не исключить. Как только я вошёл в палату, за мной сразу же закрылась дверь на задвижку. Спасибо хоть не на ключ… Нужно потом замечание этому мужику дать. За такие дела и посадить можно вообще-то. Оглянувшись по сторонам, я сразу же заметил койку, на которой лежал мой пациент, связанный по рукам и ногам. Я осторожно подошёл к немцу и мельком взглянув на него. Сразу же понял, что ближайшие пять часов он не сможет навредить никому, если только себе, в чём также сомневаюсь. Взгляд у него явно был дезориентирован. Это меня не удивило, диазепам — он такой. А вот что заставило меня прийти в небольшое недоумение, так это то, что ноги пациента еле-еле доставали до перекладины на койке. Сколько у него там рост? Метр шестьдесят, вроде. Ну ладно, не такой уж он и низкий, это я просто шкаф. Можно даже развязать его, чтобы поглядеть получше, с чем я имею дело. Пожаловаться на что-то он, конечно, не сможет, потому что попросту не сможет сформулировать предложение. Не сможет и дать реакцию на вторжение в его личную жизнь. Думаю, этот осмотр он даже не вспомнит, уж слишком он сонный. В общем, я без лишних колебаний отвязал ремни и малорослый продолжил вести себя смирно, но взгляд он таки с большой тяжестью на меня перевёл. Напоминает мне это сегодняшнюю ситуацию с сыном. Когда я стал потихоньку поднимать его, чтобы посадить — так мне будет удобнее проводить осмотр — он тихо-тихо зарычал. Нет-нет-нет, дорогой, со мной этот номер не пройдёт, можешь даже не пугать, ничего ты не сделаешь. Ишь ты! Соображает туго, а права свои какие-то, только ему известные, всё равно доказывает. Так… Ну реакцию проверять как-то глупо сейчас, да и почему-то я уверен, что с ней-то у него как раз всё в порядке. Начал я с лица. В черты не всматривался, как и в прошлый раз, но теперь я могу хотя бы без опасений смотреть ему в глаза сколько угодно. Впрочем, меня интересовало скорее их состояние. Зрение уж потом проверю, как и слух. Глаза, несмотря на лопнувшие местами капилляры, выглядели здоровыми, а светить в них не стал. Уши тоже не имели никаких внешних отклонений, даже чистые. Вшей нет. Залез в рот, хотя Семёнин меня от этого отговаривал. Но проверить нужно и зубы. Они у него были более чем в порядке, не в порядке будет тот, кто с этими зубищами столкнётся. На языке налёта особо не было. Хорошо было бы поднять его на ноги, но он сейчас будет весь шататься и трястись, если вообще не рухнет. Ну ладно. На вид, если не считать недовес, который виден невооружённым взглядом, проблем нет. Проверил то, как крутятся у него кисти. Взглянув на его тощие ноги, скрытые за больничными штанами, я почувствовал жалость и лёгкое отвращение. Стоит изменить его рацион прямо сегодня, а то так и до истощения недалеко. Кожа бледная, это ненормально. Уверен, на прогулки его не выводили в этом году… как и в прошлом. Проблема может быть и в том самом рационе — снижение гемоглобина, нехватка витаминов — но, что если у него есть какая-нибудь болезнь лёгких, язва желудка, аппендицит или вообще рак? Ну, рак, это я, конечно, загнул. В принципе, может быть, что угодно. Нужно его записать на завтра на индивидуальный сеанс, поговорить с ним и направить на анализы. Положив его обратно и завязав все ремни так, как и было, проверив несколько раз их прочность, я всё-таки вышел из палаты, но перед этим мне пришлось постучать пару раз по двери. Мне открыл тот самый санитар. Ага, спасибо… Здравствуйте, я ваша тётя, проходите, не стесняйтесь. Спасибо, что хоть выпустили. Выговор я сделал. Меня, кажется, даже поняли. Ну, посмотрим в следующий раз, как он понял. Пока шёл в свой кабинет, зашёл в регистратуру, записал на индивидуальный сеанс Штаггера. Девушка опять сделала такое лицо, будто она именно сейчас разговаривает с психом. Эх, запугали их тут, я гляжу. Да… Восемь человек. Много, но я знавал пациентов, кто убил больше. Ключи мне отдали, теперь мой кабинет — это бывший кабинет Семёнина. В кабинете, собственно, было ужасно неприветливо. Ещё вчера здесь было более или менее приемлемо находиться, а теперь это место словно покинутое. Надо бы завтра что-нибудь принести сюда. Я принялся за работу с документами. На меня ещё пока не повесили других пациентов в силу того, что я работаю лишь второй день, но что-то мне подсказывает, что много пациентов у меня и не будет. А пока я займусь бумагами. Хорошо было бы ещё назначить препараты для Штаггера, но проблема в том, что я не знаю, чем он болен. К тому же, препаратов сейчас столько… Самого нормального через неделю можно сделать настоящим психом. Не могу назначить я и лечение ему, а выписку подписать так тем более. Интересно, что нет четкого предписания, когда больного следует выписать. Как правило, пациента выписывают тогда, когда у него длительное время нет психозов. Но не позднее чем через полгода. Иными словами, психически нездоровые и социально опасные люди живут среди нас. Потому что больница — это не тюрьма, и в заключении человека держать не имеют права без определения врача. А положить снова можно, если только опять найдутся неопровержимые доказательства, что человек опасен. Но выписки печатать и подписывать пришлось всё равно. Мне уже кто-то занёс медицинские карты других пациентов, которые ведут себя явно лучше, чем Рейхаус. Так ещё мне нужно учитывать трудовую экспертизу, то есть уточнить для экспертных комиссий возможные ограничения по труду. В общем, будни врача опасны и трудны. Морально. Никогда не нравилась вся эта бумажная волокита, но она обязательна. И так бы я и провёл весь день за документами, если бы не произошло кое-что интересное… — Извините, вы не видели стопку документов об увольнении здесь? — я отвлёкся от работы и поднял голову. В дверях стоял молодой парнишка, он смотрел на меня с волнением. Честно говоря, я немного возмутился. Что же он не постучался? Или я просто не слышал? В любом случае, лицо у него было настолько жалостливо, что я не стал ругаться и даже решился хоть как-то помочь. — Я вчера их Семёнову передавал. Вы извините, что отвлекаю и что так бесцеремонно заявляюсь, я просто спешу, — незнакомец зашёл и прикрыл дверь. — Нет, я ничего не видел. Я сегодня тут всё осматривал, — для убедительности, я похлопал ящиками стола и продемонстрировал непонятно кому отсутствие чужих документов. — Может, он спешил и случайно забрал их с собой? — Может быть… — было видно, что он расстроен. — Вы если найдёте, передайте Ольге, ну, девушке на ресепшн. Она мне отдаст. Я справки долго собирал. Всё никак уйти не могу, говорят, что желающих взять моего пациента нет, а меня жена в другом городе ждёт. Тут парнишка взглянул на мой бейдж и тут я узрел примерно такое же выражение лица, как и у той самой Ольги. — Извините, я не буду к вам приставать со своими проблемами, у вас, наверное, и своих по горло, — он глубоко вздохнул и отвёл взгляд. — Вы ведь врач Штаггера? — Да, — я насторожился, возникло непреодолимое чувство этого парня перебить… но удержался. — Хех… — не знаю, к чему был этот смешок с его стороны, так как лицо приняло ещё больше грусти и чего-то явно не положительного. — Странно, что вы сами его выбрали, обычно врачей заставляют его брать или просто обманывают, говорят, что он не сложный пациент. — В смысле? — Ну как… Ладно, на самом деле он такой здесь не единственный. Если пациенты этой психбольницы когда-нибудь сбегут все разом, это будет хаос, потому как на руках практически каждого из них кровь десятков жертв. Маньяки, людоеды, насильники… То, что они натворили, ни в каждом фильме ужасов увидишь. А на вид большинство — милейшие люди. Думаю, понятно, что наша лечебница закрытая… — парень уже и забыл о том, что хотел мне не мешать, он подошёл ещё ближе. Видимо, моё лицо выражало крайнюю степень непонимания, потому как я увидел, что его физиономия приобрела мрачную окраску. — В общем, желающих работать здесь немного, и я хочу уйти, — я отложил документы в сторону, когда наконец понял, что от меня сейчас требуется. Я должен поговорить. Да. Парню явно не хватает понимания. Буквально вчера об этом думал. Психиатру нужен психиатр. — Почему? — по лицу моего собеседника было ясно, что он не ожидал моего отклика. — По какой причине вы хотите уйти? Парнишка присел на стул напротив, а потом посмотрел по сторонам, будто не хотел, чтобы его кто-то услышал. В этот момент я заметил имя на бейдже — Андрей. — Вообще-то, начальству я говорю, что я ухожу по семейным обстоятельствам. И это правда. Моя жена в другом городе и я хочу быть рядом. Она беременна, — он оглядел стол. — Но есть ещё одна причина. Дело в пациенте. — Каком? — в ушах зазвенело от тишины, что воцарилась в кабинете. — Мэйдзи. Накаяма, — опаньки… Знакомые имена… — Говорят, он спокойный, так что же вам в нём не нравится? — только слепой мог не заметить, что коллега сильно переживает и даже боится. — Да, это правда, он вовсе не буйный, вполне смирный. Но он издевается, — Андрей скользнул взглядом по моим рукам и слегка нахмурился. — Всегда. — Издевается? О чём вы? — Я так понимаю, что ему скучно. И развлечение он находит, увы, в… выкалывании глаз, — парень ждал моей реакции, но её не было, я был готов слушать дальше. — Он действительно не буйный, но периодически добывая разными нечестными способами карандаши, ручки и вообще любые относительно острые предметы, он внезапно может выколоть кому-нибудь глаз. Как врачам, так и другим пациентам. — А как насчёт изолирования его от острых предметов? — я мельком глянул на часы. — Изолировали. Но японец оказался находчивым и приноровился выкалывать глаза пальцами. А абсолютно изолировать пациента невозможно — процедуры, прогулки. Ему начали завязывать руки и на время все его издевательства прекратились. Но лишь на какое-то время. Во время очередной прогулки, когда от него уже ничего не ждали, он умудрился выколоть глаз одному из пациентов пальцем ноги, — Андрей сложил руки на груди и тяжело вздохнул, а у меня пропали слова по какой-то причине. — Ого… — я стал открывать ящики и смотреть внимательнее, хотя точно знал, что ничего там нет. — А почему не отпускают тебя, скажи-ка. — Заменить некем. Эх… — парень встал со стула и сделал мне небольшой поклон. — Спасибо, что выслушали. Пойду я… Работать. Андрей развернулся и пошёл к выходу. Как только он схватил ручку двери, мне в голову пришло спросить о Мэйдзи ещё кое-что. — А говорят Мэйдзи слушает много. Ну… Информацию вроде какую-то запоминает, — коллега остановился. — Да… А вам не рассказали? — моё лицо объяснило ему всё, я думаю. — Странно, что Семёнин так пренебрежительно отнёсся к этой теме. Обычно он всегда рассказывает новеньким все нюансы работы с пациентами. В общем… — Да вы присядьте, — парень кивнул и последовал моей просьбе. — Так вот… Ваш пациент, понятное дело, выходит из спецпалаты, когда он спокоен. Это, несомненно, делает нас, врачей, уязвимыми. А мой пациент, Мэйдзи, как думаете, кому он первым делом докладывает всё, что сумел узнать за время отсутствия его друга? Честно говоря, мне было сложно представить что-то такое, что могли сказать врачи, что пациенты могут против них использовать. Но Андрею я доверяю больше, чем Семёнину. — Но это ещё цветочки. Это кажется невероятным, но на деле всё ещё запутаннее, чем вы думаете. У этих троих целая схема, которая, увы, постоянно меняется. Чаще всего они разрабатывают план лишь для того, чтобы насолить кому-то, кто им не нравится, но кто знает, что они захотят ещё натворить, — пока Андрей говорил это, мой разум сделал кульбит. Я что, ослышался? — Троих? — А вы и о нём не знаете? — глаза парня расширились и на миг его лицо исказилось злобой. — Что же он вас подставил так, Серёга-то? — А кто третий? — Винчензо Форелли, итальянец. Прибыл он к нам год назад под Новый год с амфетаминовым психозом. — Так. Стоп. Подожди, — я прикрыл глаза и попытался как-то связать услышанное с фактами. — Здесь же не наркология. — Вы правы. Но тут целая история. Прямо в канун праздника вся наркология была забита, думаю, вы понимаете почему — все отмечают, как могут. Отвозить конкурентам пациента с таким лёгким, как нам вначале казалось, диагнозом, нам не желалось, поэтому было принято решение временно подселить его в палату в общепсихиатрическом корпусе. Это было огромной ошибкой. — Его подселили к Штаггеру? — я с трудом удержался от смеха. Я реально боюсь уже. Всё выглядит так, будто я нахожусь в дешёвом фильме ужасов. — Именно так. И я не знаю почему, но Штаггер почему-то слёту записал Форелли в свои друзья. Очень странная ситуация, обычно ваш пациент не терпит соседей. Но ещё страннее то, что после психоза итальянец решил продемонстрировать свои прекрасные умения в нападении. Что ж… Были бы судьи, то оценили бы они это нападение на десяточку. Хорошо, что та медсестра выжила. — Ну, если девушка осталась жива, значит, не такое уж и хорошее нападение, — ухмылка медленно коснулась моих губ. Шутка неуместная и неправильная, соглашусь. Вот дурень, язык за зубами держал бы. — А что вам ещё известно? — О Мэйдзи я знаю больше всех — логично, ведь я его врач, — я не смел перебивать коллегу, он может быть мне очень полезен. — Этот японец почти всё время молчит и развести его на разговор — это тоже самое, что попытаться разговорить стену. Сначала мы даже думали, что он не умеет разговаривать вовсе, потом же пришли к выводу, что он, скорее всего, просто не знает русского, всё-таки он прибыл к нам прямиком из страны восходящего солнца. — Что? — Ну, из Японии. Вернее, он медленно перекочевал из больницы в больницу к нам. — Так и что же с ним? Умеет-таки разговаривать? — Ага. Умеет. Ещё как умеет. Заговорил, как миленький прямо при комиссии. Только вот темы разговора и сами слова он выбрал неудачные, комиссия узнала много нового о себе, — я улыбнулся. Могу представить, как это выглядело. Даже слова могу вообразить. — Не знаю я, в общем, что делать с этим шизофреником… В голове что-то щёлкнуло. Нет, Сашка, даже не смей. Ты ещё насмотришься на больных. Это его проблемы. Это… В пизду! — Не переживай. Иди работай. Уверен, тебя отпустят в итоге. Просто нужно время, — Андрей, кажется, не заметил, как резко я перешёл с ним на «ты». — Хорошо. Надеюсь, вы правы… И он ушёл. Я остался работать в одиночестве, раздумывая над своим решением и взвешивая плюсы и минусы. Уже не чувствую себя так уверенно перед завтрашним сеансом.