Не искренне Твой

День начинался довольно позитивно, несмотря на то, что я пришёл немного раньше. Я, войдя в мой нынешний, а ранее принадлежащий Семёнину, кабинет, принялся обживать его. Мне не нравится вся эта деловитость, это мешает работе: хочется постоянно домой, портится настроение, продуктивность снижается, да и пациентам, я уверен, неуютно. Как и планировал, нашёл и притащил старые шторы. Я их повесил буквально за десять минут, ведь они не до пола, а следовательно, не тяжёлые, руки не устают, да и смотрится их коричневый цвет органично на фоне бежевых стен. Сегодня выдался крайне солнечный день, в октябре, особенно в этой стране, это редкость. Золотистый свет пробивался сквозь ткань штор, я раздвинул их и солнечный свет ворвался внутрь комнаты. Да, так намного лучше. Книги, что есть у каждого советского человека в старом шкафу, я разложил по полкам, дабы заполнить пустоту. Тёмно-зелёный платок постелил на подоконник. Подушку для стульев, соответственно, положил на стул. На него я и сел. Осмотрелся, насладился атмосферой. Что только могут сделать такие незначительные вещи с помещением. Я довольно прищурился, замечая, как в воздухе медленно плывут пылинки. Только тихой классической музыки не хватает и горячего чая. Завтра стоит принести вазу с цветами. Или не стоит? Нет, наверное, нет. Мало ли у кого может быть аллергия. Да и ваза, если её разбить, окажется неплохим таким оружием. Хех, всё хорошее когда-нибудь заканчивается. Облегчённо вздохнув, я открыл ящик стола и достал оттуда дело Штаггера. Нужно настроиться на работу, иначе могу за чем-то не уследить, если буду расслаблен. В статистике было отмечено, что пациент убил восьмерых человек в больнице. Это даёт мне очень хорошую мотивацию, чтобы быть внимательнее. Надо помнить, что сейчас всё зависит от того, что я скажу и сделаю. Если я не вмешаюсь, если я всё не проконтролирую, если я всё не сделаю, то всё пойдёт… по одному месту. Ругаться уж не буду, а хочется. Чуть не забыл о блокноте! Я выдвинул самый верхний ящик, положил туда много книг, а потом на эти книги положил блокнот. Получился второй мини-стол. Это довольно полезный трюк. Так пациенты не видят того, что их ответы и реакции конспектируются. У меня на истории работы было множество людей, кого раздражало то, что я за ними буквально записываю. Некоторые могут психовать, устраивать разборки. Кому это нужно? Никому. Поэтому приходится пользоваться хитростью. Взглянув на время, я понял, что у меня есть целых двадцать минут до сеанса. Только сейчас я заметил, что до сих пор держу в руках медицинскую карту Штаггера. И чего я в неё вцепился? Чуть ли не наизусть уже знаю. Я положил её обратно и в этот момент за дверью донеслись вопли и ругань. Только вот одного человека. И на немецком. Сначала я подумал, что сошёл с ума и взглянул на часы снова. Нет. Всё верно. До приёма ещё двадцать минут. Проверять, ко мне ли это идут, я не стал. Просто как можно быстрее убрал в ящики карандаши и ручки. Чую, пациент не в духе и оставлять возле него какие-либо острые предметы — это самое глупое, что может сделать опытный психиатр, да и попросту человек, у которого всё в порядке с чувством самосохранения. Как я и предполагал, зашла вся эта шайка ко мне. Два санитара, связанный смирительной рубашкой буйный пациент и нитка. Очень длинная нитка, тянущаяся от штанов одного из санитаров. Улыбку скрыть было очень легко, потому что напряжения в этой ситуации было больше, чем юмора. Но я действительно очень сильно хотел сказать: «Ну что, зубастик, в швею играем, а ниток не нашлось?». — Краснов, скажите, куда его? — спросил один из санитаров, который был высоким. — Вы уверены, что сейчас самое лучшее время для сеанса? А что, не видно? Бешеное поведение пациента, как по мне, всё очень хорошо описывает — конечно, самое время. — Да, привяжите его к стулу, пожалуйста, — я указал рукой на свободное место напротив себя. Просьба была выполнена незамедлительно. Только вот сидеть пациент был не намерен. Санитары, спасибо им большое, держали себя в руках, не распускали руки, пытались спокойно его усадить. Наверное, будет глупо прямо сейчас спрашивать, за каким фигом они принесли пациента так рано. — Рейхаус, прошу вас, сядьте. Это обычный сеанс. Разговор, — честно говоря, я сам подивился своему замогильно спокойному голосу. — Я не буду проводить никаких процедур. Отсутствие реакции на его провокации обычно работает. По крайней мере, работало до этого. Такими темпами, он скоро сделается смирным, или это может дурно кончиться. Одно из двух. И вот… Молчание. Я понял, что в итоге, после долговременных психов он выдохся. Теперь санитары смогли без проблем привязать его ремнями к стулу. Я попросил их выйти. Видел, как они мешкались, но всё же они оказались за дверью. Я приготовил ручку — положил её на блокнот — сложил руки перед собой на столе и стал наблюдать за пациентом. Главное не переусердствовать. Длительность визуального контакта не должна превышать десяти секунд, иначе агрессивный пациент найдёт ещё один повод побуйствовать. — Теперь, когда вы успокоились, Рейхаус Штаггер, я могу вас поприветствовать, — я вежливо улыбнулся и кивнул, ожидая, что как и в прошлый раз немец ответит более или менее адекватно. Но я ошибся. — Меня бесит твоё спокойствие! Schmutziges Tier! * — слова на его родном языке я более, чем понял. В какой-то из моментов своей жизни я серьёзно увлёкся изучением немецкого и я по-настоящему полюбил обучение этому языку, когда пошёл на курсы в школу при церкви. Невероятное чувство… Вот сидишь ты в зале, говоришь и слушаешь что-то на немецком — а прямо за стенкой, в самой церкви, поёт молитвы хор. Это вдохновляет и создает неповторимую атмосферу. Иногда даже мысль теряешь и вслушиваешься в эти неземные звуки… Хочется оказаться там, за стеной, утонуть в божественной музыке, обращая взгляд к небу. Хоть я и не религиозен, но в таких местах, кажется, просыпается вера… В общем, на оскорбление я решил не обращать внимание. Сделаю вид, что не понял его. — Я вас прекрасно понимаю, меня тоже много чего беспокоит, — быстро черкнув слова на немецком, я обратил взгляд на пациента. — Например то, что я веду себя непотребно?! — я чуть нахмурился из-за громкости, но лишь на секунду. Какой же у него голос… Высокий, но вместе с тем сильный и свирепый, словно он в армии командиром служил. Что ж… Всё может быть. Я же его совсем не знаю. Нужно втереться ему в доверие. Хм… Восемь человек… Сомневаюсь, что никто не пытался этого сделать до меня. — Нет. С чего вы взяли? Это не непотребства, это абсолютно адекватная реакция. Кто не буянит? Ребёнок буянит, молодёжь буянит, старые люди буянят. Все буянят, — мельком я поглядел на его лицо. Внутренне я был очень рад тому, что мой тихий голос и спокойная интонация, видимо, подействовали на моего собеседника успокаивающее и даже усыпляюще, но он этого показывать не хотел, поэтому продолжал хмурить лицо, — Так что, очень может быть, что сегодня у вас будут частые перепады настроения, по десять раз переменится мнение о каком-либо предмете. Так у всех. Мужчина передо мной задумался, я понял это по его глазам, что он отвёл в сторону, да и само лицо, в принципе, расслабилось. Не буду ему мешать, пусть он подумает, осмыслит. Пока он не обращал на меня внимание, я решил осмотреть его внимательней. Начал сверху: копна чёрных волос, отдающая медью на солнечном свете, переходила в бледное лицо, что даже свет не спасал. Он и вправду не доедает. Очень сильно. Кстати, люди, болеющие анорексией — это именно те пациенты, с которыми я не люблю работать. Чаще всего таких людей сюда приводят, так как сами они не видят проблем в своей фигуре, вернее, видят, но не так как окружающие: он думает, что он толстый, а другие видят явное угасание человека. Так вот, на врача сильно давят родственники больного, знаю не понаслышке. Но у этого, я так понимаю, родных тут нет. Тогда мне будет куда легче. — Да, наверное, вы правы, — именно в этот момент я перешёл к глазам. Я рассмотрел их ещё давно, но захотелось ещё поразглядывать эти голубые омуты, вдруг я найду ещё что-то. Нашёл. Взгляд этих глаз совсем не вязался с радушным голосом и выглядело всё очень наигранно. — Ну вот. Тогда давайте начнём сеанс? — на миг наши взгляды встретились, я замер, дожидаясь его согласия. Он смотрел на меня несколько секунд, после чего его глаза расширились и он незамедлительно кивнул. — Как вы себя чувствуете? — Неплохо, — он скривил губы на несколько секунд. — Не хуже других. — И, наверное, не чувствуете, что вы больны, так? Вы считаете себя дееспособным? — я взял ручку и приготовился записывать его ответы. — Нет, не чувствую, — Штаггер поднял брови вверх. — Я не понимаю, почему меня тут держат, я хотел бы хоть раз увидеть улицу не через окно. Я способен за собой следить. — Скажите тогда, готовы ли вы выйти на свободу с полной уверенностью, что никому вреда не причините? — я склонил голову налево. — Конечно, я могу держать себя в руках, — на лице у пациента появилась самая невинная улыбка, которую я только видел. Он повторил за мной, но сторона наклона головы была не левая, а правая. Мило. Очень. Думаю, те восемь человек тоже так считали. Между прочим, повторение за собеседником — это один из психологических приёмов. Кое-кто явно знает, как расположить к себе человека. — Правда? — пару раз кивнув, я мельком кинул взгляд на ящик, в котором лежит личное дело Штаггера. — Просто вы говорите, что можете держать себя в руках, а другие мне говорят, что вам трудно это делать. Многие говорят, что вы можете кого-то ударить или даже убить. Он не ответил. Его лицо словно потемнело, хотя я знаю, что это невозможно. Я уж думал, что сейчас он снова сорвётся, но к моему удивлению, он неловко улыбнулся и его физиономия стала более, чем добродушной. — И вас удивляет это несоответствие с моим мирным видом? — его взгляд упал на мою правую руку, он ухмыльнулся, вскинул одну бровь и нагнулся вперёд настолько, насколько ему позволяли ремни, после чего он уже глянул на меня. Ясно… Фокус для него уже знакомый. Значит, его не трогает то, что я записываю его слова и действия. Вернувшись в прежнее положение, он стал разглядывать кабинет с лёгкой улыбкой. Забавно. Отводит внимание. Неужели он не понимает, что я это замечаю? Или он делает это специально и так манипулирует? Хм… Да, действительно сложно. Больше похоже на какую-то психопатию, честно говоря, но я не привык действовать быстро. Один психиатр, говоря о психопатах, как-то заявил: «…психопаты не желают меняться; они оправдывают свои поступки тем, что им, мол, так захотелось; у них нет ни малейшего представления о будущем; они терпеть не могут власть, в том числе и медицинскую; они считают роль пациента унизительной; они превращают психотерапию в посмешище, а клиницистов — в объект мошенничества, угроз, соблазнения или использования». Я, конечно, не склонен к таким резким заявлениям, с психопатией ведь тоже люди живут и ничего, даже многого достигают в жизни. В общем, делать какие-то выводы пока что рано. А сейчас нужно хотя бы ответить на вопрос пациента. Что он там сказал? Ах да! — Что вы, нисколько не удивляет. Я ведь уже читал ваше дело, всё удивление давно прошло, — кажется, я нашёл тактику. Когда я не занудничаю и веду себя не совсем типично для врача, иными словами, говорю так, будто уже всё о нём знаю, и делаю вид, что он меня абсолютно не пугает, тогда ему интересно и он забывает о том, что я вообще-то «лишь мокрый красный коврик под его ногами» — то что он кричал ещё за дверью на своём языке. Почему именно красный, я так и не понял. Нужно поспрашивать своих знакомых, с каким цветом я у них ассоциируюсь, может найдётся какой-никакой ответ. Ну, если с цветом всё как-то более или менее понятно, то на вопрос «Почему мокрый?» я ответить не смогу. Это нужно спрашивать у самого пациента. А вообще странно, что я задумываюсь о таком. Кстати, что вообще за удовольствие, убивать всех, кого видишь, а кого не видишь — находить и убивать? — Скажите, пожалуйста, вы получаете удовольствие от того, что вы делаете? Я имею в виду вашу тягу к причинению боли. Рейхаус бросил на меня угрожающий взгляд. И что такого я спросил? Всё вроде по делу. Пациент повёл плечами и ремни тихо заскрипели. Блин. Я вижу, что моя самоуверенность его интригует, но не перешагну ли я грань, если сейчас отвяжу его? Излишняя уверенность в себе ему явно будет не по вкусу. Могу поклясться, товарищ он самовлюблённый и он не потерпит высокомерие от меня. Самоуверенность — это ведь в какой-то степени высокомерие, да даже если нет, то он может воспринять мои смелые действия и так. Что же делать? Хм… А что, если схитрить? — Вам не жмёт? — своим лицом я показал самое, что ни на есть сочувствие. — О, да, спасибо, что спросили. Мне очень некомфортно, — хах… И сразу появилась откуда-то тактичность. Подозрительно. — Тогда я, пожалуй, ослаблю вам ремни. Но при одном условии, — эх-эх-эх, Сашка, что же ты делаешь? Условия ставить психу — залог успешной истерики. И смерти. Моей. — Каком? — Вы будете сидеть спокойно, — я уже потянулся к его оковам, но, не услышав ответа, остановился. — Будем стараться? Я видел некоторое замешательство в его лице. Что-то мне подсказывало, что просто так он не пойдёт мне навстречу. Так что делать? Давить? Ждать? С этим человеком лучше всё-таки давить, я думаю. — Ну так что? — я протянул руку ладонью вниз, будто хотел совершить рукопожатие. — Будем стараться? И вот наконец он смирился, но я видел, что это смирение было притворным. Ему просто интересно, хочется увидеть, что будет дальше. А мне нужно другое, мне нужно, чтобы он сам хотел. — Как скажете, док. Будем стараться, — ох и лучезарная у него улыбка, особенно с такой пастью. И какие у него только акулы в роду? Или напилил он так свои зубы? Кстати, это обычная манера для людоедов. Просто практически все каннибалы, по крайней мере, с которыми я работал, точили себе зубы. И, что это за мода такая у маньяков пошла? Я кивнул и улыбнулся самой доброй улыбкой, которую только мог выдать, после чего пригнулся и принялся ослаблять ремни. Было страшно. Честно. Моя шея слишком близка к его клыкам. Не впритык, но дотянуться и укусить, как нечего делать. Нужно отвлечься. Итак, время. — Скажите, почему вы пришли раньше назначенного времени? — мда… Пришли… Жаль, что мне, как врачу, неприемлемо говорить, что его сюда попросту притащили, как бешеную собаку на усыпление. Ох… Что это я? С каких пор я так ужасно отзываюсь о пациентах? — Ну… — несмотря на то, что я по большей части смотрел на застёжки, чтобы не развязать лишнего, я увидел, как пациент медленно отвернул от меня лицо с еле заметной улыбкой. — Не переживайте, здесь вы можете сказать всё, что вам хочется. Вас сюда привели насильно, как я понял, — как только я это сказал, процедура ослабления ремней прошла, поэтому я с чистой душой вернулся на место, наблюдать за дальнейшей реакцией. — Я не переживаю. Просто будет странно, если я скажу, что желание прийти раньше выразил именно я, — да, действительно странно. Чего же он тогда вырывался? — Меня не хотели вести, поэтому мне пришлось делать так, как умею. Ведь сработало. Я ничего не сказал на это. Я просто глядел на ремни. Через несколько секунд, на них посмотрел и Штаггер. И какого было его удивление, когда он понял, что я не развязал его. Его лицо сначала выражало всё ту же радость, потом же лёгкое недоумение, затем замешательство, а сейчас он стал, видимо, понимать, что происходит. Было очень интересно, если не считать того, что я боялся, что он сейчас разозлится на мои действия. — А вы… — пациент вздохнул и отвёл взгляд, до сих пор не веря в то, что я так просто обвёл его вокруг пальца. - …не развяжите меня? — Простите? — я прикинулся дурачком. — Разве я говорил, что развяжу вас? Кажется, я всё-таки сказал, что просто ослаблю ремни. А связанным вы так и останетесь. Чтобы создать максимальную отрешённость, я принялся записывать в блокнот его реакцию на такой поворот событий. Скажу честно, если он сейчас раскапризничается и начнёт кидаться, то я вызову санитаров — я вообще-то по характеру очень спокойный и урезонивать строптивого пациента не имею особого удовольствия. Ну, а что делать? Нередко политика кнута и пряника приносит свои плоды, и человек без неё иногда просто теряется. Признаюсь, Штаггеру этой политики не хватает сильно. Он всех запугивает, это плохо. Даже если он угрожает или даже лезет в драку, бояться его не стоит, это мотивирует его идти на злобные поступки. А на его поводу уж тем более не собираюсь идти. Пусть понимает, что в этом месте всё идёт не так, как хочется ему, а так, как хочу я. Наконец глянув на Рейхауса, я удивился — реакция вполне приличная. Он не забывает про условие, это хорошо. — Я ведь прав? Так же я сказал? — сейчас проверим, как он ответит мне, соврёт или скажет правду. — Да, вы правы, — пациент скосил глаза на окно. Я быстро взглянул в сторону, примерно туда, куда смотрел он. Отворачиваться от него всё-таки нельзя. — Что вы там увидели? — Птица пролетела, — что-то не верится, что там была птица, потому что я не думаю, что его заинтересовала бы такая мелочь. Или он за любой мелочью следит, даже незначительной? — Ну хорошо. Тогда скажите мне, пожалуйста, жалуетесь ли вы на что-нибудь? Как вам в больнице? — Мне тут не нравится, — ну, это ничего, многим не нравится. — Я не хочу тут быть. — А почему? — вообще-то я могу и сам привести ряд причин, но хочется послушать, что не устраивает лично его. — Мне тут неинтересно. Еда плохая, меня от неё тошнит. Холодно, я здесь часто болею. Злые врачи и санитары, — ух! Сколько же жалоб! Думаю, не стоит ему говорить, что он сам виноват в том, что его тут задерживают. — Ну почему вам не интересно? Тут есть другие пациенты, с кем можно поговорить. Можно почитать книги, правда, под присмотром. А пища тут не такая плохая, как вы говорите, я иногда тут сам питаюсь, когда очень хочется. В ноябре дадут отопление, это через месяц, но я, например, не считаю, что здесь настолько холодно, — я попытался объяснить Штаггеру, что всё не так плохо, как он видит. Депрессивные замашки присутствуют, но депрессия ли у него, это мне предстоит узнать. Она может быть побочным эффектом, вызванным каким-нибудь другим заболеванием. Что интересно, в карте не было ни одного слова о депрессии. — Не правда, — вообще-то я ожидал, что он согласится хоть с чем-нибудь, но, увы, товарищ он со своими принципами и несгибаемым мнением. Вот засада-то! Раньше пациентам можно было внушить, что угодно, они такие доверчивые были. А теперь будто из университетов все повыходили — умные и всё без нас, врачей, знают. — Вы очень сильно ошибаетесь. Или вы хотите сказать, что когда-то вы тоже пережили то что и я? Вы когда-нибудь жили несколько лет взаперти без общения и вещей, что вам интересны? Штаггер поднял брови очень высоко и поглядел на меня с таким высокомерием, что мне стало не по себе. Хотя нет. Мне стало неприятно. И почему без общения? В голове вспыхнули имена: Накаяма Мэйдзи и Винчензо Форелли. Он разве с ними не разговаривает? А интересы… Пока единственная забава, которую я знаю — убийства, и лишаться их он не намерен. А забава ли это? Не знаю, я ведь так и не понял, получает ли он удовольствие от причинения вреда. Тогда о каких интересах он говорит? — Вот-вот. Так что не беритесь меня судить, вы же совсем не знаете, какого это, жить в психушке, — он медленно замотал головой из стороны в сторону, а после прикрыл глаза и по его лицу пошли мелкие прорези морщин. Мда… Состарила его жизнь среди белых стен. Ещё два года назад, я уверен, он был до жути красивым молодым человеком. Даже печально. Но хватит, сострадание тут лишнее, потому что этого он скорее всего и добивается. Сейчас я вижу, что он конкретно взялся за манипулирование. — Я вас понимаю, тут правда сложно, особенно для людей, вроде вас, — заметив непонимание на лице собеседника, я решил объяснить свои слова. — Я вижу, что вы волевой человек, не любите сгущения красок вокруг вас, не терпите, когда от вас требуют молчания в тех ситуациях, когда вам хочется высказаться. Но поймите, вы живёте в обществе и волей-неволей нужно подстраиваться под людей, что вас окружают. — А они? — почему-то мне кажется, что ему ещё и не по душе поучения, потому что ему точно не интересно. — И они должны. Но есть общепринятые правила. Например, нельзя грубить, просто промолчите и если хочется высказаться, то обсудите это с друзьями или знакомыми. А убийство — это преступление, это ужасно, за это наказывают. Поэтому вы здесь. — Вы говорите так, будто разбираетесь. Вы не думаете, что нельзя судить о преступлениях, если вы не знаете причин и сами никогда не испытывали проблем убийцы? Может быть, преступника сильно обидели. — Я думаю, что я могу это делать. У меня тоже было множество проблем, но я не нагрубил никому, и уж тем более не убил. Мне… — Вы не разбираетесь… — Разбираюсь, — я чуть повысил голос. Он перебивает и этого терпеть я не стану. У меня даже в семье такой привычки нет — сначала дослушай, потом изъясняйся. — Вы не врач, поэтому должного знания в сфере психологии не имеете, даже если вы знаете её на достаточно неплохом уровне. Да, я могу об этом говорить, потому что я психиатр, я учился и работал много лет ради того, чтобы знать, как решать такие проблемы. Поверьте, я хорошо разбираюсь в том, о чём вы говорите, я даже осмелюсь сказать, что, возможно, понимаю вашу ситуацию лучше, чем вы. Попытайтесь понять, я хочу вам помочь, но пока вы не говорите ничего о причинах, я не могу этого сделать. Я врач, а не экстрасенс. Пожалею ли я об этом, узнается позже, когда он хорошенько обдумает сегодняшний день и решит, как ко мне относиться в следующий раз. Не думаю, что он прямо сейчас изменит своё отношение ко мне. Я слушал-слушал его, терпел, молчал, не лез, а теперь отвечаю и довольно жёстко, такое никакому высокомерному человеку не понравится. Свои полномочия я чуть-чуть превысил, но я уверен, что это было нужно для хоть какого-то эффекта. И сейчас я вижу его удивление и понимаю, такого он не ожидал. Но ничего, пора бы уже начинать искоренять из психики Штаггера влечение к манипулированию. Что-то идёт не по его плану, я это вижу. Не могу залезть к нему в голову, но думаю, что он хотел сделать так, чтобы я не смог с ним управляться из-за страха или сожаления. — Я знаю, что в больнице лежат ещё два человека, с которыми вы общаетесь — это Мэйдзи и Форелли, — я стал идти напролом, пока он не отошёл от моих прошлых слов и не вставил свои пять копеек. — Наверное, вы с ними общаетесь. И да, в том, что вам запрещают видится с ними, виноваты также вы и ваши поступки. Интересы… Чем вы любите заниматься? Я до самого конца не верил, что такое напористое поведение заставит поубавить пыл моего пациента, потому как я ни в чём уже не был уверен. Я вот заболевание тут ищу, думаю, что за симптомы этот немец имеет, а ведь он вполне может оказаться вменяемым и совершенно нормальным. Такое было не раз, я слышал множество историй, как преступники рвались в психушку лишь для того, чтобы не отбывать срок в тюрьме. Но два года… и восемь человек… Нормальный вряд ли будет убивать просто так, а врачи вряд ли не смогут заподозрить эдакую хитрость, они обычно за километр психа могут определить, да и я ничего адекватного в поведении Штаггера не вижу. Это тоже нужно учитывать, всё может быть, жизнь — она такая, сюрпризы те ещё подкидывает. Молчание длится уже слишком долго. И что же ты ответишь мне, дорогой?