Не искренне Твой

Я до самого конца не верил, что такое напористое поведение заставит поубавить пыл моего пациента. Оттого я и испытал гордость за себя, когда всё получилось. Он не знал, как поступить, не знал, что я сейчас скажу и сделаю, поэтому ответил честно: — Раньше… Рисование… — пациент поднял одну бровь и посмотрел вверх. Так. Не понял. Опять врёт? — А вы сильно любите рисовать? — с этим вопросом я достал лист А4 и положил перед ним. На этот вопрос он промолчал. Я мог бы предположить, что он молчит мне на зло, но… Вижу же по лицу, он меня вообще перестал понимать! Ну да, рисуй с завязанными руками, я бы тоже не понял. — Давайте договоримся, — он проследил за моими руками, которые легли на ремни. — Я дам вам заняться тем, чем вы увлекаетесь, но при условии, что вы будете вести себя хорошо. Скажите, согласны ли вы? Меня должна была смутить его резкая смена эмоций: из недоумения он перешёл в интерес. Быстро, однако. Подозрительно. — Да, я согласен, я давно не делал этого, — вдруг он притих, втянул голову в шею и посмотрел на меня с ожиданием. Втирается в доверие, пытается выглядеть неопасным. Даже не знаю, похвально это или нет. Ну, рискнём. — Тогда я вас развяжу, а вы просто наслаждайтесь процессом, — я сказал это спокойно, но в душе у меня творился хаос. Как?! Что?! Когда это я уже решил умереть? У меня не написано завещание. Не на кого оставить детей. И кто по суду окажет мне эту услугу? Да любой самозванец. Не доверяю я всем этим левым юристам от государства. А на других нужно много денег. И кто заплатит, я же буду мёртв! Так, стоп. Сашка, перестань думать о таких вещах. Ещё не всё потеряно, я ведь не отвязал его, я не знаю, что будет. Да, не знаю. Это и до жути страшно: идти наобум вниз — в глубокую бездну неизвестности. Что меня ждёт буквально через несколько секунд? Мне нужно закурить… — Правда? — Штаггер улыбнулся во все тридцать два, он был удивлён, да и вообще такую радость я на нём вижу впервые. Я имею в виду настолько искреннюю. А мне не до радости. Зубки так зубки. Ну, чёртов очаровашка, смотри мне, не ослепи своей обворожительной улыбкой. Впечатление дурака ты не производишь и если действительно не дурак, то вести себя будешь нормально. — Да, — и вот первый ремень у меня в руках, я вожусь с ним слишком долго, потому что руки перестали слушаться от страха. Когда левая рука была освобождена, я замер на несколько секунд, чтобы проверить, что он не тянется за чем-нибудь острым. Или не тянется с чем-то острым, например, зубами, ко мне. Всё тихо-мирно. Тогда продолжаем. Правую руку отвязывал чуть быстрее, появилась уверенность в своих действиях. Сразу после содеянного я сделал то, что на самом деле не хотел — отвернулся. Зачем? Затем, чтобы достать самый, блин, дальний карандаш от стола. Надо брать себя в руки. Сомневаюсь, что он не замечает всю эту дурноту, что сейчас прям из меня лезет. Вообще-то принято давать цветные карандаши, но у меня есть только обычный, я ведь не думал, что подобная терапия будет происходить именно сегодня, да и если бы они были, то я бы не решился отдавать в руки убийце столько орудий убийств. И, кстати, таким образом можно один карандаш утащить, поэтому дают только пять цветов, чтобы потом врачу было легко заметить пропажу. У меня же всё безопаснее — как можно не заметить пропажу одного единственного карандаша? Всё прошло хорошо. Он принял у меня из рук карандаш, после чего поставил ноги на стул, пряча за коленями лист. Я не стал обращать внимание на этот странный способ рисования, я просто отвернулся ещё раз, чтобы взять книгу и дать ему для удобства. Уверен, на весу рисовать сложно. И на этом всё. Признаться, неловкое молчание — это редкий гость в моём кабинете. Из звуков слышалось лишь скрипение графита по бумаге. Рейхаусу, кажется, было всё равно на молчание, так как он серьёзно занялся делом. Я слышал, что лицо человека во время увлечённой работы становится совсем естественным и оттого оно достигает самого высшего уровня красоты. Ну, не знаю, красиво ли его лицо, но оно точно притягивает. Он так захвачен, даже не обращает внимание, как я откровенно пялюсь на него. Но иногда он поглядывал на меня. И всё-таки, нельзя отрицать, что он очень интересный мужчина. Сколько он хранит секретов… В какой-то момент мне захотелось взглянуть на то, что он рисует. Рисунки на самом деле могут многое рассказать о человеке. — Могу я взглянуть? — это был обязательный вопрос, потому что пациент может быть против, чтобы кто-то глядел на его творение. Причин много: стеснение, принцип, вредность. — Нет, он не закончен, — я кивнул и молчание вновь вернулось в комнату. А он тих. Очень тих. Неужто я разгадал секрет его умиротворения? Восемь человек, Саша, большинство врачи, имевшие высшее образование, и хотя бы один из них точно должен был спросить пациента об увлечениях. Но спросить — это одно. А вот дать волю увлечениям — это другое. Я первый, кто решил рискнуть? Как-то не верится. Я мог бы потратить это время на что-нибудь более полезное. Он рисовал долго и меня это немного вымотало. Нельзя просто взять и начать заниматься своими делами, мне нужно за ним следить. Приходится сидеть неподвижно и раздумывать о всём, что только приходит в голову. А в голову пришла тема физического здоровья Штаггера. Опять. Ну, не опять, а снова. Было бы неплохо отправить его на обследование. Наверное, у него всё-таки развивается анорексия. При ней у людей нарушается терморегуляция, отсюда и нетерпимость к низким температурам. А тошнить его может попросту из-за убеждения, что еда — это плохо, и это может быть вызвано стрессом из-за попадания в больницу. Или же она возникла раньше, может даже в детстве — анорексия влияет на рост и физическое состояние. Очень похоже. Буду за этим внимательно следить. И когда мне начать? Просто, чтобы смотреть за всем этим, нужно измерить сердечный ритм, узнать, как работают у него почки, измерить температуру и кровяное давление. Руки у него тонкие, все вены прям проступают сквозь кожу, а вот под одеждой его тело я не видел, но надеюсь, он не выглядит, как скелет, иначе это уже запущено. Скорее всего, его телосложение пока нормальное, ведь волосы у него, вроде, в порядке, залысин я не вижу. С зубами, я могу и без стоматолога заявить, всё очень даже хорошо. Мыслей было так много, что я не сразу заметил, как он тихо положил передо мной лист, на котором было что-то нарисовано. Ну наконец-то! Сколько он там чиркал? Полчаса точно. И только когда я взял рисунок в руки и стал рассматривать его, у меня чуть не отвалилась челюсть. Это… Я… Он сидел срисовывал меня всё это время? Ну, конечно, эти вечно не укладываемые волосы и усталые глаза точно мои! И на каждом жесте тела было столько усилий! Я был так ошарашен, что выронил рисунок. Но я сразу же взял его обратно в руки и уже с чуть меньшим шоком стал разглядывать всё на этом рисунке. Из всего там были только я и окно. Да, видимо, он не просто любит рисовать, он настоящий художественный фанатик. Конечно же, поразглядывая рисунок ещё, я заметил, что нарисовано вполне обычно, ничего нового и невообразимо шедеврального тут нет, но всё равно красиво. Я, признаться, этого не ожидал. У него отлично бы получилось писать иконы, о чём я ему и сообщил. — Писать иконы — это всё равно, что пускать свой труд на ветер. Это бесполезное дело и тратить своё время на подобное я не собираюсь, — не то, чтобы я удивлён, но я точно не думал, что он отзывается о вере так. А вообще-то множество творческих людей берут свои идеи из религии. — Вы не верующий? — я положил лист на стол, но взгляд так и норовил упасть на свой портрет. — Пока я был тут, я много думал и мучился вопросами. Возьмём, к примеру, Вторую мировую войну. Погибло много людей. Почему бог не смог остановить это? — я тоже думал об этом. Не сказать, что меня обрадовало то, что мои мысли сошлись с мыслями пациента психиатрической больницы. — Да, я согласен. Если бы бог действительно был, то всего этого ужаса не произошло бы. Война — это очень страшно. — Я не говорю о войне, я говорю о боге. А война — это нормально, — я опешил. Что он только что сказал? — Вы… Почему вы так считаете? — Войну чаще всего устраивают для завоевания новых территорий. И вот скажите, была бы Россия такая огромная без войны? М? — пациент поставил локти на стол и положил подбородок на ладони. — У всего есть свои плюсы. После этих слов он что-то пробурчал. Я услышал лишь слово «Кроме». Наверное, он сказал что-то вроде «Кроме моего прибывания здесь», но я могу и ошибаться, поэтому решил спросить. — Что, простите? — Ничего, — Штаггер улыбнулся, но потом его лицо приобрело грусть. — Вам же не кажется моя точка зрения ненормальной? Другой мог бы обратить на слова Рейхауса больше внимания, но не я. Я обращу на другое. Возможно, он и прав. В чём-то. Однако я другого мнения. Нужно продолжать эту тему. — А вы интересуетесь историей? Или просто имеете тягу к военному делу? — я, честно говоря, не удивился, если бы узналось, что он питает любовь ко всяким штучкам, вроде оружия и военной техники. Сам обожаю такие вещи и даже имею парочку ножей в доме, но они скрыты от чужих глаз. Об этом знаю только я. Ещё мой покойный отец собирал все мелкие вещички, связанные с историей вооружения. — Нет, это хобби. Я больше по политике, — заметив, что Штаггер слишком близко находится ко мне, я чуть-чуть отодвинулся. А потом понял, что нигде не вижу карандаша. — Рейхаус, — я уже приготовился отбиваться и горланить во всё горло об опасности всем обитателям больницы. — Рейх, — вдруг сказал он и я немного растерялся. Вряд ли он будет нападать, когда от него же звучит просьба звать его сокращённо. — Зовите меня Рейх. Так удобнее. — Хорошо, — пару раз кивнув, я протянул ему руку для того, чтобы забрать карандаш, но Штаггер, видимо, подумал, что я хочу пожать руку в знак «знакомства». — Рейх, прошу вас, верните карандаш. Пациент убрал руки со стола и посмотрел куда-то вниз, после чего поглядел туда же, но с другой стороны. Потом он вновь поменял сторону и в итоге сел прямо. — Он под столом, я туда не полезу, — я чуть нагнулся и заглянул под стол. Действительно, карандаш там. И как он только со своей внимательностью не увидел, что карандаш упал? Хотя… Зачем ему обращать внимание на то, что что-то упало? Ну ладно, подниму сам. По быстрому подняв предмет канцелярии, я вернулся в прошлую позу. Снова заметил портрет. На этот раз я не захотел смотреть на него и отвёл глаза. Не знаю, почему. Если сначала я был приятно удивлён, то теперь мне стало не по себе. Я ему интересен и от этого мне впервые некомфортно, даже страшно. А портрет мне нужно взять с собой для изучения. Не имею понятия, что я там найду, самый лучший результат — рисунок из головы, а срисовки не считаются. В следующий сеанс нужно попросить его нарисовать то, что возникнет у него в воображении. — Скажите, могу я забрать портрет с собой? — Штаггер наклонил голову в сторону, улыбнулся и прикрыл глаза на несколько секунд. — Конечно, это же ваш портрет. Мне он не нужен, я и так буду видеть вас каждый день, — только-только я хотел про это что-то сказать, как вдруг в мою дверь постучались и на пороге появилась Оля, ну та девушка на ресепшн. — Еле-еле как попала к вам, меня санитары не пускали. Вас… Ало там, — Оля захлопала глазами, а на её лице появилась очаровательнейшая улыбка. — Ало? — я, конечно, тоже улыбнулся, но не понял, о чём идёт речь. — Ало-ало. — Ало-ало? — я улыбнулся ещё шире. Что всё это значит? Оля там что, перетрудилась что ли? — Ну… Звонят вам, — девушка раскрыла глаза шире и убедительно кивнула. Уголок моей губы поплыл вниз, из тумбочки я достал телефон и разблокировал его прямо на столе. Ни одного звонка. Даже дети сегодня ни разу не позвонили. Странно. Надо будет после сеанса звякнуть им. — Нет, не звонили, — я вновь глянул на лучезарное личико. Странно, ещё вчера она была готова разорваться от депрессии только лишь об упоминании Штаггера, а теперь вот готова расхохотаться в его присутствии. А может она его просто не видит, он же к ней спиной сидит. И Рейх на неё ноль внимания. Просто сидит сгорбившись и нахмурившись, переводит взгляд туда-сюда. — Да нет же, на стойке регистрации вам звонят. Андрей. Хочет сообщить радостную весть, — девушка махнула рукой и удалилась. Как только закрылась дверь, моя улыбка испарилась. Андрей… Что-то мне подсказывает, что не сообщит мне радостную новость, а обматерит меня за мои сюрпризы. Хех. А забавная ситуация получилась с Олей. Такая она дурочка, я не могу. Но милая. Добрая такая. Порядочная теперь. Интересно, есть у неё кто-то? А то я даже не знаю, с кем она там… А я уже глаз положил, молодец такой. Хотя… Старый я для неё. Ей молодой нужен, чтобы у него время было на неё, а это, увы, не ко мне. Со мной сложно ей будет, да и погулять ей теперь хочется, с подружками там походить, а у меня четверо детей, куда там гулять. Мда… Такими темпами я проживу всю оставшуюся жизнь в одиночестве. Ну и что, чужую жизнь ломать тогда что ли? Не, так не пойдёт, пусть уж лучше её личная жизнь с моей не связывается. Может ещё найдётся бабанька какая-нибудь, которой я понравлюсь. — У вас дети есть? — этот вопрос вывел меня из раздумий. Да, очень плохо, что я просто так взял и отвлёкся на свои проблемы в то время, как должен интересоваться проблемами другого человека. И что мне ответить? Есть или нет? Очень опасно сообщать своим пациентам о своих родственниках, опасно даже говорить, что они есть. Так, а почему он вообще спрашивает? На самом деле, его вопрос даже не звучал, как вопрос, скорее как утверждение, которое я должен точно подтвердить. — Вы о чём? — всё-таки хорошо, что в нашем языке есть такие фразы, которые помогают тебе отвертеться от неудобного вопроса. — У вас на телефоне стоят обои, — я глубоко вздохнул и убрал телефон обратно в ящик. Ну и глупый же я. У меня на обоях стоит детский рисунок Руслана. На нём изображены стандартные каляки-маляки, которые обозначают всё, что угодно, но не то, что имел в виду автор. Именно на этом рисунке изображён синий самолёт, который летит над голубой рекой и зелёным лесом, а в углу неровным полукругом выглядывает красное солнце. Жёлтого цвета, видимо, не нашлось. Но эта вещь мне дорога. Люблю повспоминать то, как мои дети были маленькими когда-то, как я за ними бегал, кормил их, воспитывал, предотвращал драки между Русланом и Ульяной. Хорошие были времена. Они и сейчас не хуже, просто дети уже взрослые и мыслят, соответственно, также. — Да, есть один. Сын, — я решил упомянуть лишь одного. Не хочу я разговаривать со Штаггером о своей семье, попросту потому что не доверяю ему. Мы не настолько близки, а он к тому же ещё и опасен. — М… — пациент откинулся на спинку стула. — Я люблю детей. Чего-чего, а вот до такого факта о Штаггере я бы никогда не догадался. Очень сильно хотелось спросить: «Любите есть?». Что-то вообще не верится. — А у вас есть дети? — только сейчас я вспомнил, что должен конспектировать все ответы и действия Штаггера. Почему-то я впервые забыл о своей привычке, хотя до этого никогда на сеансах не отрывался от ручки с блокнотом. — На сколько я знаю, у меня нет детей, — Рейх пару раз нервно потряс ногой и снизу донёсся топающий звук, я чуть пригнулся, чтобы посмотреть, почему так. — Вы босой? — ну теперь неудивительно, что он мёрзнет и болеет. — Пациентам предлагаются тапочки. — Мне так удобнее. Не люблю обувь, которая легко слетает с ног. Я не считаю это обувью. Честно говоря, пока он говорил это, я уже продумывал план, как заставить его носить тапки. Лишней нервотрёпки с простудой мне не хочется. Думаю я смогу договориться с ним, если, например, что-нибудь ему пообещаю. Хотя нет. Все эти бартеры лучше оставить на тему с едой. Дома что-нибудь придумаю. Мне не кажется, что уговорить его держать ноги в тепле трудно, он, конечно, упёртый, но он ещё и социализирован, то есть договориться не не сложно будет. И вообще… Общается он совершенно открыто и не стесняется, не боится. Значит, у него всё под контролем в голове. А тут уже… С каких это пор я отношусь к нему, как к психически здоровому? Это ещё ничего не значит, красноречие можно было развить независимо от заболевания. Но тут даже не это главное. Завидев его в первый раз, а также поговорив с ним первые десять минут сегодня, я решил, что у Штаггера преобладает депрессивный образ мышления. Но я ошибался. Вместо мрачного человека, страдающего от воспоминаний о плохом прошлом, я увидел молодого мужчину с весёлым оскалом ровного ряда белых зубов, которых я всё ещё боюсь. Но харизма так и плещет из него, хочется слушать его бесконечно, даже если при этом он будет безостановочно вешать тебе лапшу на уши. Нет, ну это, конечно, уже слишком. Он либо всегда такой, либо я единственный, кто попросту дал ему заняться тем, что он хочет, что несомненно отразилось на его поведении. Мне кажется, это было более чем правильное решение, так я хотя бы завоевал его временную доброжелательность. А может и не временную, кто знает. Ну, а почему нет? Лихость девать в этом месте некуда, от этого он и буянил. Люди, пребывая в стрессе, а стресс в таком месте невероятный, тянутся к всевозможным лакомствам и запретам, которые успокаивают. А когда человек постоянно сердится и не достигает желаемого, он психует. На бумаге можно выразить всё, о чём думаешь и я уверен, разрешалось бы ему рисовать почаще, выпустить эмоциональные силы в нужное русло, большинство ужасных случаев не произошло бы. Неужели никогда в жизни он не даст выход своим желаниям? Это ведь очень полезно, особенно для раздражительных людей. Так, ладно, хватит уже. Я взглянул на настенные часы и понял, что мы тут общаемся не менее полутора часа. Это много для первого сеанса. А теперь нескромный вопрос: он сам пойдёт в свою палату или ему надо будет помогать? И не ушли ли там эти санитары, а то ведь мало ли я не справлюсь с ним. Хотя, если Оля не могла из-за них пройти, то, наверное, они всё ещё там. — Что ж, на сегодня сеанс окончен. Следующая наша встреча состоится… — я поглядел на календарь, что висел прямо под часами. — Завтра… В четыре часа. Хорошо? — Да, доктор, я понял, — будто прочитав мои мысли, Рейхаус повернул голову в сторону двери. — А вы меня не проводите? Этого я не ждал. И что? Идти? Уверен, он не будет таким же расслабленным и тихим, если я откажусь и позову санитаров. Лучше всё-таки самому отвести его в палату, а то накосячит он будь здоров и всё доверие насмарку. Правда, не уверен, что это самое доверие присутствует сейчас. Ну попробуем. Была не была! — Да, конечно, пойдёмте, — я встал изо стола во весь рост, а потом конкретно прифигел с того, насколько я жираф. Когда я сидел, я был на уровне с пациентом, а теперь смотрел с высока на Штаггера. Рейхаус тоже встал и я могу поклясться, он на уровне моей груди. Сам он головы не поднимал, смотрел в пол. Стесняется, что ли своего роста? Это надо будет тоже исправлять. Если у психа комплексы, то это ещё одна причина для убийств. Мы прошли к двери и тут я понял, что стоило бы предупредить санитаров о том, что помощь мне не требуется, а то накинутся на него ещё раньше времени и что мне тогда делать? Рейхаус, спасибо ему, не гнал впереди паровоза, а стоял в стороне и ждал моих действий. Нет, проверять его на отсутствие психических заболеваний тоже нужно обязательно, меня смущает такая осознанность и взвешенность его решений. Я работаю давно и я вполне могу отличить здорового человека от больного и как бы мне не хотелось сейчас этого признавать, я совершенно не вижу в нём каких-либо отклонений. Он адекватен, возможно даже слишком. Но должен ли я… Осветить это в суде? У всех людей, которые когда-то кого-то убили, после пребывания в психушке, проводится суд, который решает, выйдет ли пациент из заточения. Если я подтвержу, что он нормальный, но опасный, то он попадёт в тюрьму. Возьму ли я такую ответственность на себя? Парня жалко. Молодой и способный, но невероятно озлоблен на весь мир и по какой причине мне неизвестно. Но убитых тоже жалко… И их жальче. Ладно, сначала надо вообще определить, есть ли у него психическое заболевание, а потом решать. Я открыл дверь и передо мной сразу встали два санитара. — Краснов, всё хорошо? Нужна помощь? — заговорил тот, у которого волочилась нитка от штанов по полу. Сейчас её не было. Наверное, заметил и оторвал. — Нет, не переживайте, всё в порядке. Я сам отведу Штаггера в его палату, — что ж… К этим взглядам, наверное, уже стоит привыкнуть. Интересно, что же они такого видели, что так сторонятся Рейхауса? Но меня не останавливали, что радовало. Нормально вёл себя и Штаггер. На протяжении всей дороги он ни разу не поднял взгляд на прохожих врачей и больных. Конечно же, я его привязал к кровати и что меня смутило — он совершенно не сопротивлялся. Пока я делал это, он просто смотрел на меня такими глазами… Я даже не могу их описать. Словно я единственный ненормальный тут. Да, взгляд не был положительным, как могло показаться. Он будто говорил: «Не ожидал такого от вас, ну вы и глупец». Ну, хотя бы так. Когда я уходил, я попросил его не слишком буянить в моё отсутствие. Он ничего мне не сказал. А что он мог сказать? Конечно, я по первой просьбе откажусь от того, что делал на протяжении нескольких лет только потому что попросили вы? Стоя на лестничном пролёте, я ощутил себя очень вымотанным. Не было даже призрачной надежды на то, что пациент будет вести себя хотя бы два дня как шёлковый. Ну или просто перестанет нападать. Нет. Я обнаружил, что пребываю в состоянии страха. И лишь сейчас я почуял этот воображаемый запах смерти, что любят описывать впечатлительные люди. Как оказалось, до таких мыслей меня может довести подозрительный немецкий маньяк с ростом метр шестьдесят. Интересно, а если мне об этом сообщить Андрею, как он отреагирует? *** — Андрей, ты звонил мне? — возле меня стояла Оля и пристально следила за моим лицом. — Алло, Краснов, да я звонил, — голос у моего бывшего коллеги был очень грустным. У меня возникло ощущение, будто я страшно его обидел. — Я хотел бы с вами поговорить о вашем поступке… — Не стоит. Что сделано — то сделано. Ты же хотел уйти с этой работы, так? — в глазу что-то защипало и я принялся его чесать. Это от нервов. — Хотел, но не так. Вы же… — в трубке замолчали. Он, кажется, не знает, что сказать. — Я сделал правильно. Так считаю я. — Но вы совершили глупый поступок. Вам доверили опасного пациента, а вы вместо того, чтобы как следует им заниматься, взяли ещё одного опасного пациента, — захотелось отвести телефон от уха подальше, слишком громко он всё это говорил. — Я вам очень благодарен, честно. Я это никогда не забуду. Моя жена собирается передать подарок за то, что вы сделали. Но вы поступили безрассудно по моему мнению. Что ж, спасибо вам огромное за всё. Я вам ещё позвоню, как только жена приедет в город. Берегите себя. На этом моменте вызов сбросили. Я даже не успел ничего спросить о Штаггере. Отдав телефон Оле и зачем-то кивнув ей, я направился в свой кабинет. Безрассудно… Конечно! Повесить Мэйдзи на свою ответственность было весьма глупо. Я со Штаггером разобраться не могу, а теперь на моей шее будет сидеть ещё и японец. Осталось встретить ещё и… как его… Винчензо! И всё, буду в шоколаде. Ну или в чём-то другом. Кстати, о Мэйдзи… Сейчас мне стоит зайти к нему в палату и немного поговорить с ним. Прописать ему анализы, препараты, записать его на сеанс, с ним, вроде бы, попроще, шизофрению в карте никто не менял. Что ж, приступим.