Не искренне Твой

Даже не знаю, сколько всего нервов было потрачено за сегодня. От прошлого энтузиазма не осталось и следа. Я понимал, что если пациент находится в общей палате, да ещё и без двери, то опасности ожидать не стоит. Но я всё ещё вспоминаю лицо Андрея, когда он рассказывал о нём. Он явно что-то не договаривал, потому что мелкие проблемы, вроде попыток выкалывания глаз, которые можно при желании разрешить, не тянули на паническое желание уволиться. Что-то случилось с моими мыслями после сеанса. Я начал бояться. Неизвестно чего, но мне совсем не по себе и признаки пока ещё лёгкой паники сковывают меня. Мне в пору было бы позвать санитаров для спокойствия, потому что не было смысла дожидаться, пока произойдёт нечто непредвиденное. Но мой принцип не давал даже посмотреть в сторону дополнительной помощи. Так или иначе, я вошёл на ватных ногах в палату. В помещении было два человека: какой-то мужчина, лежащий на кровати, совсем безэмоциональный, а также теперь уже мой пациент Мэйдзи. Он смотрел на меня и тогда-то я и успокоился. Его взгляд был нормальным. Нормальным для психически нездорового. Что удивительно, именно поэтому мне перехотелось прятаться и паниковать. Мэйдзи глядел на меня непрерывно, я видел всё более и более нарастающее изумление. Японец не понимал, почему к нему пришёл я, а не привычный ему Андрей. А может он всё ещё не осознал, что я пришёл именно к нему. Дальше любопытство сменилось отвращением по какой-то причине и он перестал глядеть на меня вовсе, предпочитая разглядывать белую стену. У Накаямы было не меньше врачей, чем у Штаггера. Везде были симптомы шизофрении. Я пока не проверял его, но мне кажется, что я не стану выделяться мнением среди своих коллег. — Здравствуйте, Мэйдзи, я Александр Краснов, ваш новый врач, — с этими словами я приметил старую табуретку возле прикроватной тумбы. Я взял её и поставил чуть поодаль от кровати Мэйдзи. Пациент всё ещё не обращал на меня внимание. Решив, что ему нужно просто немного времени, я сел на табурет. Какого же было моё удивление, когда я продолжил лететь вниз. Я не сразу понял, что нерадивая мебель сломалась подо мной. Только оказавшись на полу, я осознал, что мой вес здесь явно лишний, а когда поднял взгляд на японца, увидел, как на его лице появилась улыбка. Поднявшись с пола, стал разглядывать ножку стула, которая меня подвела. Она была то ли подпилена, то ли так причудливо сломана из-за меня… то ли згрызына. Я так и не понял. — Я знаю, — донеслось до моих ушей, на что я вопросительно посмотрел снизу вверх на Мэйдзи. — Что вы мой врач, знаю. Я не был удивлён. Андрей мне неоднократно говорил, что Накаяма любит подслушивать разные новости, а я уверен, хоть кто-нибудь точно говорил вслух о том, какой я ненормальный психопат, что взял на себя ещё и японца, помимо немца. Поднявшись на ноги и сгребая остатки стула к тумбе, я остался стоять на месте. — Мэйдзи, как вы себя чувствуете? — от меня вновь отвернулись — кажется, он не хочет со мной общаться. — Вам не интересно? — Не обращайте внимание, мне так удобно. Когда я не смотрю на собеседника, мне легче, — почти сразу ответил Накаяма, после чего улыбнулся. Штаггер был более эмоциональным, что, несомненно, помогало мне определить его поведение, а вот японец сильно скрытный, но ничего, найдём подход. — Я чувствую себя неплохо в последнее время, за исключением некоторых моментов, — Мэйдзи пожал плечами. — Каких моментов? — я достал из кармана блокнот с ручкой и приготовился записывать. — Дело в Винчензо. Я хочу на него пожаловаться. Почему, когда я себя веду плохо, на меня надевают смирительную рубашку, а этот любитель пожевать траву во дворе больницы буянит, как бешеный бык и хоть бы что? — но по речи, как я понял, особой скрытности нет. Довольно обычные стиль разговора и тембр. Что же мне ответить? Признаться, что я не имею понятия, о чём он или… А что ещё-то? — Извините, но я не могу никак разрешить этого, я не знаю Винчензо. — Скоро узнаете, он сбежал недавно из больницы. Сегодня-завтра его вернут, вы с ним познакомитесь, — наконец он глянул мне в глаза исподлобья и дружелюбно улыбнулся, сложив руки в замок. — Хорошо, как скажете. Тогда… — Ответьте мне на вопрос. Пожалуйста, — Накаяма вдруг подорвался с места и быстро-быстро засеменил вокруг меня, что-то разглядывая. Я стал поворачиваться туда, где он ходил, у него на лице было какое-то нездоровое возбуждение. — Вы же и его возьмёте? Почему вы взяли меня? Почему вы Рейха выбрали? Вроде он просил ответить на один вопрос, а не на несколько. Мне не нравилось его поведение, сейчас оно совсем не смахивает на спокойное. Я вновь стал опасаться, вдруг он начнёт буянить. Я бы даже сказал, что на фоне Мэйдзи мой зубастый пациент мирное и нестрашное существо. Японец, которого хвалили за безмятежный нрав меня напрягает больше. Просто… Спокойные люди тоже опасны, если уж человек озлился, то лучше сразу сорвать свою злость, чем угощать себя постоянными отравлениями, чтобы потом весь скопившийся гнев срывать на окружающих. Так вот, я боюсь, что сейчас произойдёт тот самый срыв. Другой вопрос, а раздражаю ли я его вообще? Если нет, то мне нет смысла переживать. А если да? — Я не знаю, возьму ли Винчензо, — хотел ещё добавить, что это не его дело, но это не в моей компетенции. — Я взял вас по просьбе начальства, так как ваш прошлый врач Андрей должен был уйти с работы по семейным обстоятельствам. А ваш друг Рейхаус обсуждался между мной и Сергеем, после чего было решено взять его на мою ответственность. Я соврал. Но ему не стоит знать, что Винчензо я не возьму даже под угрозой жизни, и этих двоих хватает. Не собираюсь я Мэйдзи говорить и то, что я втихаря взял его без ведома Андрея по доброте душевной. А про то что я из-за излишней самоуверенности решил связаться с опасным убийцей, которого, видимо, вся больница боится, я вообще молчу и не скажу никому и никогда. Кретин, что сказать? — Хорошо, я вас понял, — не знаю, что за выводы он там себе в голове построил, но то что он ходит вокруг да около мне совсем не нравилось, поэтому я положил руки ему на плечи, повёл его тело к кровати и усадил. Японец не сопротивлялся и послушно уселся на место. — А вы как к Рейху относитесь? — Накаяма снова попытался встать, но я не позволил. У него сильно повысилось настроение и активность. Это соответствует шизофрении, но ещё это соответствует множеству других диагнозов. — Я к Рейхаусу отношусь положительно, пока он не вызвал у меня плохих впечатлений, — это я тоже соврал, на самом деле после сеанса со Штаггером я стал таким вымученным, что уже готов лечь спать на рабочем столе или вообще вот к Мэйдзи прилечь. Кстати, я забыл спросить у Рейхауса, почему он так рано ко мне заявился. Придётся поднимать эту тему завтра. — Рейх, — Накаяма утвердительно кивнул головой. — Да, я говорю о Рейхаусе. — Нет. Его зовут Рейх, не надо называть его так, как вы его называете, — я еле разобрал эту тараторщину. Вот ведь прикопался, ну ладно твоя взяла. — Хорошо. Рейх. Но скажите, пожалуйста, как вы себя чувствуете в больнице? Как вы… — Уютно. Как дома, — это уже второй раз, когда Мэйдзи меня перебил. Он очень суетной, но хотя бы не нападает. Пусть, ладно, уверен он перебивает всех. — Хотя нет, здесь даже уютнее. Здесь в конце концов можно спать спокойно. — А дома вам неспокойно спать? — я мельком взглянул на соседа Мэйдзи, он по какой-то причине встал, но сразу же лёг обратно. Наверное, стоит позвать врача этого человека. Займусь этим, как только закончу обход. — Дома меня мучают, — шёпотом произнёс японец и прикрыл глаза. — Кто вас мучает? — я уже догадывался, что он ответит, но стоит убедиться. — Они. — Они? — Да, они. Они там наверху. Они разговаривают постоянно, а когда я здесь, они боятся и не заходят. Здесь я их не слышу, здесь я могу спать, могу поесть и принять таблетки. Здесь я не один, мне тут интересно. Много людей, со мной разговаривают, а они молчат. Праздник, а не жизнь. Не жизнь, а благодать, — что-то мне подсказывает, что пациент в конечном итоге не скажет мне, кто эти ОНИ. В процессе разговора попытаюсь узнать. Но теперь я хотя бы убедился, что диагноз на бумаге соответствует диагнозу в жизни, меня это радует. Будем работать. — Хорошо, тогда расскажите мне немного о себе, Мэйдзи. Вот чем вы занимаетесь? Кто вы по профессии? — всё-таки сосед встал с кровати и шатаясь из стороны в сторону ушёл куда-то. Накаяма цокнул языком, прокашлялся и отвёл взгляд. — Профессия у меня достаточно суровая. Я создаю ракетные и торпедные оружия. Я инженер. Но мне не нравится эта работа. Не приведи Господь, если меня снова заставят работать на этой профессии, — так, а вот это уже что-то интересное. Нужно будет спросить про религию, в его случае это очень важно, он до этого что-то говорил о голосах сверху, а теперь вот взывает к Богу. Это может стать основной проблемой. — Почему? — Я не хочу делать оружие. У меня в семье все этим увлекаются, но я не хочу. С уважением к своей стране, к прошлому моей страны, я не хочу даже вспоминать об оружии. А ещё об Америке. Там всё-всё-всё, — я немного нахмурился, что-то он уже заносится. Но теперь я могу понять, что может связывать японца и Штаггера. У Рейхауса, судя по всему, большой интерес к военному делу, а Мэйдзи, как только что узналось, знает, как создаются оружия. В будущем надо будет заострить на этом внимание. — А кто у вас из родни? — Не знаю. Меня не было дома давно, всё могло измениться. — Ага, я вас понял. Но кто у вас был, когда вы ещё были дома? — Пятнадцать, сейчас не знаю, может до сих пор пятнадцать, — ага… очень хорошо. Уже парочка препаратов мной практически выписана. — Что пятнадцать? — Накаяма глубоко вздохнул и повёл носом. Он молчал. Ясно… — Вы религиозны, скажите? — очень сильно затекла шея. Всё это выглядит, как сеанс, а не обход. Слишком долго, пора закругляться. Мэйдзи широко, но с тем загадочно, улыбнулся, посмотрел наверх, видимо, вспомнив тех самых ОНИ. Пару секунд он что-то лепетал. — Я духовный человек, в моей семье это очень ценилось, таковы традиции, но я так и не могу понять… — японец наклонился ко мне и стал тихо-тихо шептать. -…наблюдают ли за нами или давно покинули. Я же давно дома не был. Кто знает, может их уже нет, может они больше не разговаривают. Я не видел других мест с того момента, как захлопнулись ворота за моей спиной. — И на прогулке вы не слышите голоса? — в голове сразу же выстроилась теория, что дома Накаяма попросту не чувствует себя в безопасности. Здесь он ощущает себя защищённым, поэтому голоса ему не докучают. — Нет, не слышу. Но меня всё время пытается убедить Винчензо. Этот ублюдок… — Не выражайтесь, пожалуйста, — я тронул его за плечо для убедительности. Ну и чтобы он не забывал, что он в реальности. — Хорошо, Совок, — ну тут у меня прям всё аж вскипело. Кто?! Так меня ещё не называли даже те пациенты, которые меня ненавидели. — Простите? Почему вы меня называете так? — Ну вы же человек советский? — я даже сказать ничего не смог, пытался связать этот вопрос с неприятным прозвищем. — Простите, если обидел. Я всех врачей, кто жил ещё при Советском Союзе называю Совками. — Не надо меня так называть, — я записал этот инцидент в блокнот. — Так что вы хотели сказать о Винчензо? — Он заявляет, что голоса всё ещё есть, хотя знает, что я их боюсь. А Рейх меня успокаивает, он говорит, что голосов нет и я выдумал их, потому что у меня заболевание и что я вообще чокнутый. — Вас это не обижает? Не думаете ли вы, что друг так не должен говорить? — Друг в первую очередь должен говорить правду, так что к Рейху у меня нет жалоб. Если он говорит, что я выдумал голоса, значит, это правда. У него всегда всё обосновано, я ему доверяю. Ещё он говорит, что Винчензо старый ёбнутый педальный конь, у которого наркота уже из задницы сыпится, раз он считает, что вводить меня в заблуждение весело. Честно говоря, столько усилий, чтобы скрыть смех я ещё никогда в жизни не прилагал. Тихое гоготание в кулак всё равно вырвалось, тут уже ничего не поделаешь. Разговорить его сложно, Андрей? Получилось забавно. Здесь прям всё сыграло: неожиданность, безэмоциональный тон, будто всё так оно и есть, да ещё и слова какие подобраны «хорошие». Ну благодать! Но у Рейхауса это, конечно, нужно будет уточнить. Что же он так со своим другом обходится? Бедный Винчензо, мало того, что старый, так ещё и с головой у него не хорошо, а добивает вообще факт, что он, оказывается, ещё и конь с ректальными проблемами. Я какое-то время молчал, боясь расхохотаться в голос, а когда успокоился продолжил допрос. — Вы Рейхаусу… Простите. Рейху доверяете? — пациент закивал. — А Винчензо? — Рейх доверяет, значит, я тоже доверяю. Он никогда в людях не ошибается, — я тяжело вздохнул и посмотрел на свои наручные часы. Хватит, а то документы заполнить не успею. — Извините? Почему-то мне показалось, что он попросту забыл моё имя, потому что я пользовался примерно такой же методикой, когда забывал имена преподавателей. Как они у меня только не назывались: извините, простите, не подскажите, можно ли и так далее. — Да? — Вы Рейха не обижайте, — это была очень странная просьба на мой взгляд. Да я как бы и не собирался. — Вы ведь знаете, его имя сейчас на слуху, всем он не нравится. — Не волнуйтесь, — интересно, а он в самом деле выгораживает Рейхауса, потому что считает его поступки нормальными? Или просто заговаривает мне зубы, чтобы я потерял бдительность? — Он будет в порядке под моим руководством. Ну, на сегодня наш разговор окончен. Я посещу вас завтра. До свидания. — До свидания, Александр. Нет, всё-таки не забыл. Итак, нужно составить список препаратов для Мэйдзи… *** Как только я вышел на улицу, сразу же полил невероятный ливень. Добежал до такси, да только без толку, потому что сел уже весь мокрый. Водитель попался хороший, другой мог просто выгнать из машины под предлогом того, что я, пассажир, не соблюдаю чистоту в салоне. Но он не выкинул меня за борт. До подъезда, я клянусь, не бежал так быстро ещё никогда. Мне было невыносимо холодно, хотя по натуре я своей совсем не мерзляк. У своей двери я понял, что забыл ключи. Как только умудрился? Обругал себя благим матом, а потом постучался в дверь. За дверью послышались быстрые и лёгкие шаги. Кто-то из моих красавиц дочек. Я ожидал вопроса «Кто там?», но его не последовало, дверь стали отпирать сразу. Я уже хотел сделать выговор, объяснить правила безопасности, но не успел. Мне открыла Ульяна, её лицо было красным, а глаза заплаканные. Сквозь всхлипы и рыдания дочка ругалась на Руслана. Я взял Ульяну за плечи, протолкнул в квартиру и закрыл дверь. Моя прихожая была похожа на что-то… Да не важно на что, главное, что точно не на прихожую. Вообще создавалось такое впечатление, что здесь похозяйничала весёлая стая чокнутых обезьян. И этих обезьян я могу по имени назвать. Спрашивать было бесполезно, произошла драка между старшими. — Ещё раз назовёшь меня алкашом, я тебе морду набью! — прокричал Рус, который судя по всему не понял, что я пришёл, иначе быть не могло, потому что таких слов при мне он себе не позволяет. А так-то хотелось, чтобы и без меня он такими речами не раскидывался. — Сучка. — Что за слова, Руслан? — от грозного голоса в горле завибрировало. — А ну извинись быстро. — Пап? — сынок выглянул из-за угла, в глазах я точно увидел волнение. Ещё бы! Сейчас как отшлёпаю отцовским-то ремнём по мягкому месту и не посмотрю на то, что ему шестнадцать уже. — Ульяна меня поварёшкой огрела, обозвала алкашом за то, что от меня пахло спиртом. Казахбай поранился на улице и я обрабатывал его раны. Я ничего сегодня не пил, даже энергетик не… — Всё, тихо! — посмотрев на дочь, я стал ждать объяснений от неё. — Не правда… — девочка сложила руки на груди и отвернула голову. — Ну и что? Бить-то зачем? Я пару раз кивнул. Действительно — бить-то зачем? Глубоко вздохнул, разбираться вот сейчас совсем не хотелось. Наказал детям прибраться, попросить друг у друга прощения и подойти ко мне через час, а сам ушёл на кухню есть борщ. Голодный, уставший, так ещё и дети докучают своими разборками. Ну и какая мне психиатрия? С семьёй разобраться не могу. И ладно бы только ссоры, но Руслан имеет ещё одну немаловажную проблему — нежелание учиться. Так как же заставить ребёнка учиться? Взять ремень и выпороть, поставить в угол на колени на гречку или заставить эту гречку перебирать? Нет… Так делать нельзя. А может… К психологу? Или психиатру? Никогда ещё я не общался с сыном, как с пациентом, да и навряд ли он станет со мной разговаривать, если я буду строить из себя самого умного. Не знаю, что делать. Наверное, всё-таки стоит сводить его к психологу, иначе он мне тут может «Голодные игры» устроить. Ульяна начала первая, она не права, но Руслан совсем перегнул палку: побил сестру, устроил бомбёжку в прихожей, так ещё и Береславу напугал… Откуда знаю? Уверен. Младшая всегда приходит ко мне, когда я прихожу с работы, а сейчас я не вижу её даже поблизости. Бедная моя девочка… Бедные мои дети… Я ужасный родитель. Иногда мне кажется, что я могу сделать что-то стоящее лишь на работе. Впрочем, из-за работы мои дети и ссорятся. Когда я не работал определённое время, они вели себя спокойно и общались нормально. Конечно, без споров не обходилось, но всё же то, что было неделю назад — лучше, чем сейчас. Просто моё присутствие должно быть всегда, мои дети должны чувствовать, что я их люблю и забочусь о них. Иногда мне кажется, что я просто манекен. Простите меня, малыши, но я не могу просто так взять и разорваться. Простите меня. Я пару раз стукнулся лбом об стол. Порой так хочется зареветь, даже несмотря на то, что мне скоро сорок и я двухметровый амбал. Но я даже этого сделать не могу, слишком вымотан для каких-либо эмоций, даже для злости. А завтра я проснусь и буду вести себя так, словно сегодня ничего не было, потому что нельзя держать обиду на детей так долго. Я уверен, они всё понимают, они стараются и, конечно же, не винят меня ни за что, однако я не могу взять себя в руки и перестать думать, что я плохой отец. Им нужен… Кто-то. Нет, естественно, не в замену мне, просто им нужен кто-то, кто будет ждать их дома, кто приготовит им ужин, кто будет их оберегать, хранить, давать советы, одаривать лаской и любовью, иметь время на них, много времени. Кто-то, кому они будут доверять. А я… Отойду на второй план, получается? Надеюсь, что это не так. К тому же, какая разница — главное, чтобы им было хорошо, всё остальное не важно. Борщ так и остался нетронутым. Рядом лежали оставленные моей младшей дочкой пряники. Я всегда отличался хорошим аппетитом, да и сладенькое любил, но не могу ничего даже ко рту поднести — кусок в горло не лезет. Просто хочу кофе. И курить. На плите стоял чайник, он был горячим. Кажется, до того, как я пришёл, его вскипятили. Я воспользовался этой маленькой удачей: достал портрет, сварил кофе с корицей и принялся размышлять, совмещая возникшие мысли с сигаретой в зубах, закуренной ранее. Рисунки могут рассказать многое о человеке, но, увы, как бы мне не хотелось признавать, срисованные портреты практически бесполезны. Получается, что я просто забрал сувенир с места моей работы. Тоже неплохо. Но в таком случае мне остаётся лишь вспоминать поведение Рейхауса и думать, враньё или не враньё. Сегодня он был довольно убедительным, но я не могу принять это. Может быть я и параноик, только вот до этого моё нутро никогда не кричало настолько сильно. Я стараюсь не обращать внимание на эти необъяснимые всплески подозрений. Не может же человек постоянно врать. Это невозможно. Пациент просто слишком приметный и внешне выделяется среди остальных, поэтому обычному человеку становится рядом с ним не по себе. Не стоит его бояться так сильно, он такой же, как и все. А странности… Да с кем не бывает? Зубастое животное — не обязательно хищник. Взгляд сам собой опустился на портрет. Красивый. У него талант. Печально, такой творческий человек и столь низкое положение у него. Мне его жалко. Чего-то утром я на него разозлился. Наверное, потому что он меня напугал. Конечно же, он болен. Я просто пока что не вижу основных проблем, так как провёл с ним лишь один сеанс. Да и что же, прежние его врачи были такими невнимательными? Нет-нет-нет… Нужно пытаться искать корень его проблем. Скорее всего это детство, а может вообще наследственное. А если… Я ведь не видел его поведение, когда он только-только поступил в больницу. Он мог потерять адекватное мышление сразу после поступления, ведь мало кто проходит такую жестокую судьбу в таком нежном возрасте. А возраст нежный, ему даже двадцати пяти не было, когда он оказался здесь. В следующий раз его нужно будет расспросить о причине нападения на невинных прохожих. Что-то мне подсказывает, что я не получу никакого ответа. Как бы положительно он ко мне не относился, доверия слишком мало. Я вспомнил лицо Штаггера. Он был таким… радостным? В первую встречу он был скорее язвительным. А сегодня достаточно честно отвечал на вопросы. Дело всё-таки, на мой взгляд, в рисовании. Он правда любит это. Надо почаще давать ему возможность занять руки искусством. Заболели виски. Я чокнулся, точно сошёл с ума. В противном случае, почему я так переживаю за него, а на душе будто кошки скребут? Чёрт возьми! Нет. Мне… Я должен ему помочь. Иначе этот человек, умный, видно образованный, точно знающий два языка, конкретно несколько десятков лет будет торчать в белых стенах и его совсем ещё юношеские мозги, его разум превратятся в кашу. И ему не поможет никто. Всем плевать на него и его проблемы, потому что он в больничной пижаме. Тут таких как он… Ой! Не сосчитать. Так что… Подумаешь, один из миллиона свихнулся. Но сердце всё равно стало как-то тяжелее. Я просто не могу. Вот сегодня я на него смотрел, он смотрел на меня. Я понимал, что я сейчас выйду… а он нет. Посмотрев на него час, мне стало скучно… а ему нет. Я знал, что я приеду домой, построю планы на завтрашний день… а у него ничего не поменяется… и не меняется. И… Это сложно воспринимать, ведь он в этом не виноват. Он видит один и тот же пол каждый день и не выходит. А санитаров он боится, как смерти, если он вообще осознаёт, что это такое. Ну, имеется в виду, смерть. Что такое санитар он знает. Он не подходит к ним, как другие, не подпускает их к себе. Возможно поэтому его не могут усмирить, поэтому он так пренебрегает чувствами других — он не понимает, что смерть является чем-то плохим. Вот например, Оля оказалась для него неинтересной, потому что она его не пугает, она его не трогает. Мне страшно представить, что с ним будет через год. Это будет необратимый процесс. У него есть шанс выйти отсюда, пока в нём всё живо, удивительно, необычно и… страшно. Это одушевление, которое пришло ко мне благодаря кофе, ослепило меня, заставило забыть, что Рейхаус убийца. Как бы то ни было, как бы его не оправдывал страх, он всё равно в первую очередь опасный пациент. Как бы мне иногда хотелось залезть в голову людей и посмотреть, что творится у них в мыслях. Я уверен, мне и в голову не придёт догадаться, что совершается в головёнке Штаггера, с какой скоростью и каким образом двигаются его шестерёнки или что там у него. Как на самого Рейхауса влияют его действия? Что он чувствует в процессе? Я хочу знать, какое удовольствие он получает от убийства. И получает ли вообще. Но расскажет ли он мне об этом? Не знаю, что думать. Дождь застучал по окну с неистовой силой. В этот момент на пороге кухни появилась Береслава. Она была крайне уставшей, как же её все достали. Мне часто говорили знакомые, что Слава очень на меня похожа внешне и теперь, смотря на её мрачное и недовольное лицо, в котором я увидел желание выпить кофе и закурить, я способен поверить тем людям. Дочка несколько раз горько вздохнула, виновато глянула на меня и села напротив. Не знаю, почему, но я попытался спрятать портрет под стол. Обычно я всегда показываю дочери всё, что связано с работой, если она, конечно, желает, никогда ничего не прячу, а сейчас мне хотелось, чтобы она не видела творение Штаггера. Может быть мне казалось это чем-то личным, может не стремился знакомить Славу с моим пациентом, чтобы она не волновалась. Я не думаю, что она должна знать про Рейхауса так много. Стоит ли говорить, что моя тайна была раскрыта сразу после того, как я попытался её скрыть? У дочки раскрылись глаза так широко, словно она хотела охватить взглядом всё-всё-всё. Что вызвало такую реакцию, думать долго не пришлось. Она глядела на портрет и вся её загруженность куда-то испарилась. Я глубоко вздохнул, после чего придвинул лист бумаги в её сторону для лучшего рассмотрения. — Вау! — Береслава, я так понимаю, не часто видит портреты, к тому же изобразительное искусство её никогда не интересовало. — Пап, это ты. Ух! Ну и восторг! Давно я её такой не видел. В последний раз она так удивлялась и восторгалась, когда я купил ей велосипед — было это год назад. Так на этом велике и гоняет, на такси даже отказывается ездить. Береслава улыбалась, и видя это, я не мог не улыбнуться тоже. Она рассматривала всё тщательно, изучая каждую деталь, настолько её поразил портрет. Я думаю, если бы на листе был изображён кто-то другой, то это не вызвало бы у неё столько восхищения. В какой-то момент улыбка с её лица стала сползать и я не смог понять почему. — Что-то не так? — я поднялся со стула, взял его с собой и поставил возле дочери, потом вновь уселся. — Да нет… — девочка тыкнула пальцем в нарисованное лицо. — Только глаза вот… не живые какие-то, как по мне. А кто это рисовал? Ты ходил к художнику? Ох… Ну, можно и так сказать. Я всё ещё не хотел, чтобы моя девочка знала, кто автор рисунка, поэтому кивнул, тем самым подтвердив то, что был у художника. Честно говоря, я решил прислушаться к замечанию Славы — уставился в портрет, а именно в глаза. Я удивился, когда понял, какие незначительные детали способна заметить моя дочь. Может быть она это выдумала, а я поверил и тоже себя накрутил, но глаза мои, да и вообще всё лицо, на рисунке действительно казались какими-то мёртвыми, словно они смотрели в никуда. Просто я увидел себя глазами художника — в самом деле, какой нормальный художник может нарисовать мёртвое лицо? В том то и дело… Нормальный — никогда. Но я имею дело с психически нездоровым человеком. Поэтому я сказал то, что должен был сказать: — Слава, ты разбираешься в живых глазах или нет? — почесав подбородок, моя дочка отрицательно помотала головой. — Не, я просто говорю, что это моё мнение, — девчонка сжала губы и её улыбка стала такой смешной, что я просто не удержался и засмеялся. — Но всё равно нарисовано красиво. Передай этому художнику большое-большое спасибо. С этими словами Береслава пощекотала мой нарисованный подбородок пальцем и звонко засмеялась. Я подхватил её веселье. Часто так бывает — расхохочемся без причины, а потом успокоиться никак не можем. Потеху нашу остановили другие два члена семьи: Ульяна стояла уже в кухне, а Руслан был за ней в зале. Старшая дочь надула губы и смотрела в пол, держась за одну руку и постоянно переминаясь с ноги на ногу. Сынок, кажется, не выражал ничего, я мог только догадываться, о чём он сейчас думает. Сделали дети всё, как полагается, они пришли точно через час и, видимо, убрались в прихожей. А теперь стоят вот, ждут моего приговора. — Ну? Извинились? — я сложил руки на столе и поднял брови, ожидая ответ. Ульяна закивала, но глаза не подняла. Руслан так и не двигался. Я позвал его, только тогда он зашёл на кухню и уставился на меня. А… Боишься… Посмотрев на Береславу, я понял, что не один испытываю недовольство. — Что, Славка, простим их? — подмигнул дочери, после чего приобнял её. — Кто виноват хоть? Как думаешь? — Казахбай! — резко вскрикнула девочка и затыкала пальцем в проём двери. — Казахбай, Казахбай виноват! В этот момент из-за стены осторожно выглянул мой приёмный, но не менее любимый сын. Лицо его нужно было видеть: изумление, граничащее с испугом. — А я тут при чём? — тихо, с опаской произнёс казах и сделал смешную рожу, выпучив глаза, приоткрыв рот и медленно замотав головой из стороны в сторону. — А что ты даже не подходишь? Отсутствие инициативы — это очень подозрительно. Ты что, не член семьи? — Слава вскочила, взяла в руки лежащую на столе газету, и понеслась на брата. — Ты что, хочешь драки? Я наблюдал за всем этим цирком молча. Ульяна отстранилась и попятилась к столу, за которым сидел я. Казахбай не терял время зря и, недолго думая, ринулся в бега, как нашкодивший кот. Береслава же не добежала до младшего сына и удар газетой пришёлся по зазевавшемуся Руслану. — Эй! — закрыв голову руками, Рус отпрянул от сестры. — Перестань! — Нет! Кто разнёс дом? Плохой мальчик! — продолжала Береслава, размахивая газетой. — Я что, по-твоему собака? — старший сын пробежал мимо Ульяны, но споткнулся о её «нечаянно» поставленную ногу, поэтому влетел в стену. — Помогите! Убивают! Соседи! С этим возгласом Рус забрался под стол и забился комочком к батарее. С коридора послышался истерический смех Казахбая. Услышав этот заразительный хохот, не выдержали все. Смеялись теперь все: и я, и Береслава, и Ульяна, и даже Руслан, что держался за мои ноги. По батареям внезапно застучали. Кажется, соседи отозвались на призывы о помощи и теперь ясно давали понять, что убивать сейчас будут тут они, если мы сейчас же не прекратим шуметь. Дважды предупреждать не пришлось, все мигом затихли, вышли из кухни, после чего разошлись по комнатам, всё ещё время от времени хихикая. Мы ещё долго перешёптывались из комнат друг с другом, но в конечном итоге сон сморил и в квартире наступила тишина, которая принесла радость и внутренний покой нашим бедным соседям. Чую, завтра я могу вполне встретиться с кем-то из них и мне придётся всю поездку в лифте терпеть недовольный взгляд. Как бы органы опеки не вызвали, Руслан, как по мне, довольно убедительно показывал, что на него произошло покушение. Но как же я всё-таки их люблю.