Не искренне Твой

Осеннее утро наступает медленно. Береслава, лёжа на животе в постели, наблюдала, как в окне постепенно разгорается утренний свет. Он бледный и неяркий, не то, что летом. Летом солнечные лучи так и бьют в окно. А тут не поймешь, рассвело уже или нет. Девочке так не хотелось вылезать из-под одеяла. Холодно. Дом Красновых стоял возле железной дороги — по этой причине цена была занижена — оттуда всегда хорошо были слышны гудки бегущих мимо поездов, а также под окнами собиралась кампания любителей выпить, иными словами, алкоголики. Они не стеснялись выходить ранним утром, чтобы побрынчать на гитаре и поорать песни, слова которых знают и понимают только поющие. Где-то неподалёку была и церковь, которая каждое утро давала понять окружающим своим колоколом, что она существует, хотя никто и не забывал, можно и не будить своим звоном — так говорит папа Береславы. Но сегодняшнее утро тихое. Это очень удивило Славу. Она слышала только листья, подрагивающие на дереве за окном. Они уже жёлтые, но без яркого солнечного света кажутся бледными. В такое утро все цвета на улице становятся какими-то неяркими. В этом есть своя красота. Нет лишней пестроты, например. Но лично младшей дочке психиатра такое уныние не очень нравится. Девочка поняла, что нужно вставать и готовить завтрак остальным. Начинаешь ценить домашний уют и теплое одеяло, которое не хочется покидать. Руслан обожает на выходных отлеживаться в постели с самого утра, под теплым пледом. Но выходные у него каждый день, поэтому он не поможет. И, конечно же, КОНЕЧНО ЖЕ, не потому, что он ленивый. Тяжело вздохнув, брюнетка убедила себя в том, что она всё равно в постели не улежит. Ей хочется на улицу, погулять, побегать на ветру, покататься на велосипеде, изучить город, пока тепло, увидеть школу, в которой будет учиться. Через десять минут Береслава, уже в халате, сидела за ноутбуком с кружкой кофе, в котором было больше молока, чем самого кофе. Нужно посмотреть погоду. Дождя не предвиделось и девочку это очень сильно обрадовало. Другой вопрос: согласятся ли родственники погулять? Младшая Краснова решила так — если остальные откажутся, то она заставит их убираться. Немного подумав, Слава оглядела комнату. На другой кровати сладко спала сестра, но внимание девочки было обращено не на неё, а на комнату. Во всём доме не было комнаты чище Славкиной. Всё, что от природы было блестящим — блестело. Всё, что было старо и поизносилось от времени — сияло старостью, прилежной и великой чистотой. И если бы чей зоркий и недобрый глаз отыскал в комнате единственную соринку, то и эта соринка оказалась бы невинной, ровненькой и чистой. Кроме белых чашек с голубой каймой и фигурными ручками, подаренных Береславе папой, кроме чайника и ложки, оставшихся от семейного сервиза, был в комнате ещё один предмет: большие деревянные часы. И всё, всё блестело. Может быть в мать, а может и в деда, но Береслава была девушкой крайне порядочной, аккуратной и дивной хозяюшкой. Каждая уборка ей была в радость, а готовка в хорошие дни, как праздник, особенно если девочке приходил на ум какой-нибудь новенький рецепт из горячо любимой ей картошки. За это у неё в семье была кличка — Белоруска. И кто знает, может в роду у неё действительно были Белорусы. В общем, девочка сразу поняла, что убираться она никого не заставит, так как убирать, собственно, и нечего. Брюнетка уткнулась в букет роз, который стоял на столе в белой вазе. Цветочный запах рассеял практически все отрицательные мысли и возвращалась девчонка в реальный мир уже с улыбкой. Слава пошла на кухню и налила в кастрюлю воды. Было решено приготовить пельмени, заморачиваться не хотелось. Остальные должны были вскоре встать: Ульяна встаёт по будильнику, он прозвенит ровно в девять, а до этого осталось недолго; Казахбай просыпается также рано, как и Береслава; Руслан же проснётся от запаха еды и поспешит на жратву, в этом можно не сомневаться. В это утро ничего не изменилось, все вели себя так, как и всегда. Казахбай, смеясь и шутя, рассказывал о каком-то удивительном сне, но Славе было не до смеха, так как она планировала сегодня идти в магазин и покупать посуду — Ульяна и Руслан бегали вокруг стола и играли в «Догони меня тарелка» и, конечно же, одну из них кокнули. Начали ссору оба, но ужасное обращение с посудой можно было со спокойной душой переложить на Руса. Если бы Береслава могла, то отхлестала бы брата полотенцем, но это было невозможно. Не потому что она была слишком слабой, а потому что она считала, что это слишком плохое наказание и её братцу в самый раз пригодилась бы твёрдая рука и желательно по заднице. Ну или ремень на крайний случай. После завтрака дети согласились идти гулять. Береслава догадалась взять с собой бутылку воды, чтобы не покупать её, только вот пока лифт, скрипя и постанывая, с трудом поднимался на восьмой этаж, Руслан успел выдуть всё содержимое прямо из горла. Стоит ли говорить, что младшая из Красновых чуть ли не убила его этой бутылкой. Пока остальные выходили из подъезда, Слава выволакивала велосипед. С этим ей помог Казахбай. Дети решили идти куда-нибудь в конец города — они пройдут туда, потусуются там, вернутся обратно и уже как раз придёт время ужина. Девочка обещала догнать остальных, а сама отправилась в ближайший магазин, чтобы купить чего-нибудь сладенького и попить. Она помнила, что поблизости был ларёк. Правда, её немного пугала продавщица, типичная баба Люба, которая продаёт алкоголь, после десяти, но ехать лишние два километра ей не хотелось. На удивление, баба Люба, которую звали на самом деле Лида*, была добродушной. Она знает всех людей из этого двора, так что Береславе пришлось рассказать тёте о себе… всё! И быстрее было бы доехать до ТЦ. Но Слава даже получила удовольствие от общения. Заждались теперь её домочадцы. Береслава спешила, очень сильно. Велосипед скрипел и визжал от упорства девочки. В какой-то момент она увидела своих братьев и сестру и разогналась ещё сильнее, чтобы, если повезёт, шлёпнуть по заднице кого-нибудь из парней в шутку. Если бы отец узнал о таких промыслах дочери, то по-любому сделал бы ей выговор. И вот, когда доехать до остальных оставалось несколько метров, велосипед перевернулся, Береслава коротко вскрикнула и повалилась на землю, перевернулась пару раз и прокатилась несколько сантиметров и затормозила у ног Руслана. Ульянка испуганно ахнула и сразу же присела к сестре, стала её осматривать. Рус побежал за велосипедом, что валялся где-то неподалёку. Казахбай попытался поднять девочку, но был остановлен сестрой, она боялась, что Слава могла что-то сломать. — Слава, сильно ушиблась? — Ульяна посмотрела на щёку, та была разодрана. — А что, не видно? — подал голос Руслан, он катил велик к семье. — Не тебя спрашиваю! Лучше б помог, но нет, он за вещами ходит. Не переживай, уверена, велик себя хорошо чувствует и даже не испугался, — услышав тяжёлое дыхание Славы и её хрип, девочка вновь переключила внимание на неё. — Да Господи! Ну навернулась и навернулась, всякое бывает. Она не без сознания, уже хорошо. Я вон вообще в ванне навернулся, помнишь? — Руслан посмотрел на пострадавшую и махнул на неё рукой. — Жить будет! Я, конечно, не врач, но судя по тому, сколько раз я летал с этого двухколёсного монстра, она совсем не ушиблась. Слова брата подействовали на Береславу положительно. Девочка с трудом перевела дыхание, хихикнула и обессиленно опрокинулась на землю и распласталась звёздочкой. — Слав… Ну Слав, папа убьёт за куртку новую, — Казахбай вздохнул, оценив нынешнюю внешность одежды. — Не, Казах, максимум репу почешет. Она ж девчонка! Ей ничё не будет, — Руслан покачал головой, что-то обдумывая. — А вот мне, как старшему, за то что земля-матушка ей ебальник поправила… Ульянка хихикнула, представив, как влетит братцу за Славу, но довольно быстро её заткнули. — И тебе тоже, между прочим. У меня на тебя компромат есть, — Рус присел к младшей сестре и потыкал её в бок, в ответ его стукнули, но с таким диким хохотом. — Чего ты… там… Вставай давай, дура, мозги что ли поехали или мозжечок потревожился? — Чего у тебя там за компромат? — блондинка скрестила руки на груди, надеясь, что этот компромат «вышел из моды» и про него уже знает отец. — Прям сказал тебе, ага. — Так, а ну хватит! Белка, вставай, заболеешь! — Казахбай мигом поднял сестрёнку на ноги. — Спасибо, но никто меня так не зовёт, — девочка попыталась отряхнуть куртку, но поняла, что это бесполезное занятие. Придётся покупать новую куртку с папиной получки. — Ну что, домой? — с надеждой спросил Рус, который с самого начала не хотел идти никуда. — Смеёшься? Нас такая мелочь не остановит, — отозвалась Береслава и взяла в руки свой велик, который чуть не стал её, пусть и своенравным, но могильным крестом. *** POV Александр Краснов — Жёлтый цвет я ассоциирую с солнцем, — задумчиво протянул Штаггер, не отрываясь от своего занятия. Я попросил его нарисовать что-то из головы и он сразу же согласился. Молча сидеть и ждать завершения работы мне не хотелось, поэтому я решил позадавать различные вопросы. Остановился на игре «Ассоциации». Я называю слово, а пациент должен сказать, с чем это слово у него ассоциируется. Таким образом, я узнал, что работа у Рейха ассоциируется с зарплатой, семья с ответственностью, здоровье с генетикой, а на слове жизнь он замолчал и так ничего и не ответил. Было интересно узнать, что и с чем он связывает. Не то, чтобы я услышал что-то новое, ответы распространённые, но мне стало ясно, что мой пациент больше опирается на логику, чем на домыслы. На самом деле я даже рад, что ответы были банальными — иногда становится страшно от того, что человек думает не так, как другие — было бы хуже, если бы на слово «семья», он сказал бы «боль» или ещё что хуже. И это стало ещё одним звоночком к его психической исправности. Подобные ассоциации для человека, пробывшего два года в лечебнице, совершенно не естественны. Однако проблема не в виде мышления, а в желании вредить и конкретно этот пациент, судя по его совсем ручному характеру, какой угодно, только не дикий. Это смущает. Человек притворяется. Или он действительно ненормальный и просто смывает с себя подозрения. Либо я ему нравлюсь. Настолько сильно, что все основные влечения отошли на второй план. Надо брать в теорию всё. Сегодня Штаггер вёл себя как обычно, когда его заносили в кабинет. Да, заносили, а не приводили. Несмотря на то, что день порадовал неожиданным теплом, и я спокойно наслаждался естественным светом, а не электрическим, Рейха, изрядно буянившего, притащили санитары и пока усаживали его, глядели на меня самыми жалостливыми глазами, пытаясь уберечься от брыканий и укусов. Не удивлюсь, если однажды его приведут ко мне в наморднике. И не удивлюсь, если я посчитаю это правильным решением. Увы, но его необычные зубки придётся терпеть — если я пошлю его к стоматологу спиливать клыки, то наши отношения, я предполагаю, не станут лучше. Возможно он возненавидит меня больше, чем других. Штаггер зажмурился и долго и мучительно зевнул, прикрыв рот ладонью. Кто-то сегодня плохо спал. Не у одного меня, видимо, бывает много мыслей, мешающих спать. Да ещё и обстановка тихая такая, я — тот ещё транквилизатор. — Почему вы сегодня снова пришли раньше? — спросил я и щёлкнул ручкой, чтобы подписать бумаги о выписке каких-то пациентов. — Хотел попасть к вам без очереди, — за долгое время Рейхаус впервые поднял на меня глаза, после чего улыбнулся чуть ли не во все тридцать два. Когда один человек улыбается другому, он открывается, это схоже с собакой, которая приглашает к игре, игриво пригнувшаяся к земле. И всё же, как бы широка и дружелюбна не была его улыбка, я не чувствую, что Штаггер со мной искренен. Что-то он скрывает. Хочется раскрепостить его, но пока я не знаю, как. Так или иначе, разум мой залип и я не смог оторвать взгляд от его улыбки. — Правда, — в этот момент иностранец напялил серьёзную физиономию и вновь вернулся к своему занятию. Я закивал, глубоко вздохнул, а потом мой взгляд упал на его босые ноги. Я же взял с собой носки! Дотянувшись до портфеля рукой, я открыл его и достал оттуда носки. Случайно задел пакет с пряниками. Нет, угощать его пока рано. Дам ему сладкого, после того, как он закончит рисовать — вознаграждение. Пусть знает, что за искусство его будут хвалить, а за злодеяния наказывать. По моим прогнозам, на следующий сеанс он должен притопать ножками своими, а не санитарскими. Если нет, то придётся использовать кнут. Как бы жалко не было, но иначе он будет продолжать буянить. Когда я протянул носки пациенту, он даже глазом не повёл. Я, конечно, мог подумать, что он сильно увлечён, но мне не верится, что всё его внимание приковано исключительно к рисунку. — Наденьте носки, Рейх, — как только я это произнёс, Штаггер поднял бровь, не отрывая взгляда от листа, и пару раз поднял носки ног вверх, как бы подразнив меня. — Не-а, — Рейхаус отрицательно помотал головой. — Почему вы не хотите надевать носки? — я посчитал своим долгом во чтобы то не стало защитить ноги пациента от холода, потому приготовился надевать предмет одежды лично. — Мне и так удобно, — немец почесал подбородок, а я просто напросто встал со своего места и подошёл к нему. Ноль внимания. Ну ладно, твоё решение. Я потянулся к его ногам и в эту же секунду, с силой, которую нельзя было предположить в исхудавшем тельце, пациент схватил меня за руку. Наконец он посмотрел на меня. Нет, в его глазах не было ненависти или угрозы, скорее предупреждение, мол, ещё движение и я не буду себя сдерживать. После некоторого колебания, сопровождаемого взвешиванием всеми «за» и «против», я, преодолев волнение и отключив инстинкт самосохранения, всё же взял его за руку и стал осторожно расцеплять его пальцы. Пока я делал это, я видел его лицо и то, как оно менялось с каждым разом, когда я отрывал от себя один за одним его худые и длинные пальчики. Не сказать, что его выражение вызывало у меня ощущение дискомфорта… Потому что дискомфортом тут и не пахло, там хуже: у меня возникло жуткое чувство паники, у меня дико колотило сердце, у меня появилось невероятное ощущение страха. Я понимал, что моя жизнь может быть обречена или что-то в этом роде, но почему я должен прогибаться под кого-то? Он привык жить так, словно весь мир должен прогибаться под его волю и если не я поменяю его неправильное мировоззрение, то кто? Каждый имеет право на собственное мнение, но вот с его решениями я не могу согласиться. Он должен понять, что он тут не главный. Я уже молчу про нравственность, я не прошу изменить его отношение к окружению. Пока что… Просто он должен сдерживать себя. «Жить нужно так, чтобы депрессия была у других» — уверен, он бы согласился с этой фразой. И вот, моя рука свободна от его хватки. Я, стараясь не смотреть ему в глаза, продолжил делать то, что пытался сделать до этого. Какого же было моё удивление, когда я без каких либо последствий с лёгкостью натянул носок на ногу пациента. Клянусь, я чуть ли не выдохнул с облегчением, когда сделал это. Мне казалось, что со вторым носком всё пройдёт лучше, но мне было не суждено его надеть. Штаггер сгорбился, его губы скривились в презрительной усмешке, он протянул дрожащую руку ко мне. Я так и не понял, почему его одолела дрожь. Неужели ему настолько неприятно, когда к нему прикасаются? Конечно же, я отдал носок ему. К моему удивлению, он никуда не выбросил его, не порвал, а попросту стал надевать на вторую ногу. Видимо, понял, что я от него не отстану. Как бы я не разозлил его, а то нападёт ещё… из-за обычных носков. — Вы должны понимать, что это необходимо для вас, — на меня не удосужились даже посмотреть. Игнорирует, подумал я, по какой-то причине обиделся. — Мне виднее. Это же моё тело, — Штаггер развёл руками. — И вот в этом я уж точно разбираюсь. Или вы, как психиатр, понимаете эту ситуацию тоже лучше, чем я? Опаньки, приплыли. Возникло ощущение, будто я где-то это уже слышал. Да, точно, эти слова звучали вчера, когда мне пришлось на него повысить голос. А это, между прочим, звоночек. Товарищ злопамятный, его явно задело то, что я сказал тогда. Итак, что я могу сказать о пациенте? Симптомы: немотивированный гнев, обидчивость, недоверчивость, скрытность, изменение настроения, нарушение аппетита, бредовые мысли есть тоже, я уверен, но это нужно будет проверить, и… Всё? Крайне мало фактов. Что же я могу предложить Штаггеру, исходя из этих показателей? Биполярное расстройство? Истерический психоз? Невротические расстройство? Пограничное состояние? Острая реакция на стресс? Психоневроз? Психопатия? Расстройство поведения? Правонарушение — это дело полиции, а не больницы. Что? Что вот я должен поставить в графу ему? Особенности характера? Пока больше всего подходит психопатия, расстройство поведения тоже подходит. Не знаю, хочет ли он на самом деле вредить окружающим. Пока всё похоже на то, что поставил Рейхаусу Сергей — эксплозивная психопатия, но что-то мне подсказывает, что он не раскаивается и как минимум может держать себя в руках. Может быть и обычное расстройство, например, антисоциальное. Ох… Ладно, будем смотреть. — Как скажете, — не хочется мне с ним спорить, да и бесполезное это дело. — Можно я задам вам вопрос? Услышав тихое «угу», я уселся поудобнее, чтобы при возможности убежать, если понадобится, конечно. Я собирался с мыслями, пытался подобрать такие слова, которые не разозлили бы немца, но, блин, тема такая, как не скажи, всё равно будет нехорошо. Пациент в какой-то момент перестал рисовать и устремил взгляд на меня. Интересно, что он ответит на этот неудобный для нас обоих вопрос? В прошлый раз он промолчал, это понятно, не каждый захочет рассказывать о мотивах убийств. — Почему вы напали на людей на улице два года назад? Вас что-то заставило? — спросил я и реакция Штаггера не заставила себя ждать. Он издал какой-то странный звук, то ли всхлипнул, то ли встопорщился, и зло поглядел на меня. — Если вы не хотите отвечать на этот вопрос, то я не заставляю. Просто вы пообещали мне, что будете стараться и мне хотелось бы видеть, что вы сотрудничаете. Просто я не смогу вам помочь, если вы будете скрывать от меня важную информацию. Мне вас нужно знать абсолютно. Меня вдруг посетило такое любопытство. Что же там произошло у него? Месть за что-то? Вряд ли, он же не знал этих людей. Что? Что могло заставить его выйти на улицу и среди белого дня пойти убивать людей ножом? Но зачем? Зачем? Ведь не ради денег, он никого не грабил. Тогда почему? Неужели все-таки за что-то? И совсем непонятно, за что. Странно. — Хорошо, я не буду вас спрашивать об этом, — я не стал его больше разубеждать, лучше сыграть на этом. — В моей жизни много такого, что принято не обсуждать. Это нормально, что вы что-то скрываете, что вам неудобно что-то рассказывать незнакомцу, пусть даже он является вашим врачом. Такого он явно не ожидал услышать. Другие врачи, наверное, не пытались бы сравнить чувства пациента со своими, я же пытаюсь показать человеку напротив, что мы ничем не отличаемся, что я не считаю себя выше него. Это повышает доверие. А с людьми, которым я пытаюсь помочь, всегда так бывает. Рано или поздно я надеюсь, он объяснит мне, хотел ли он вообще этого. Не хочу быть предвзятым, но что-то мне подсказывает, что хотел и ещё как. — Простите меня за этот вопрос, если вы, конечно, обижены. Просто я совсем не знаю, за что можно зацепиться. Вы не принимаете таблетки, так как я не могу вам их подобрать, я ничего о вас не знаю, поэтому мне трудно с вами работать, — Штаггер недоумевал, зачем я ему это говорю, я видел это. — Но я верю, что в итоге мы с вами сможем решить все ваши проблемы. Вы ведь не плохой человек, Рейх, я это вижу. Я уверен, вы сможете справиться и поверьте, я вам помогу. Я буду очень благодарен, если вы хотя бы скажите, почему вы не хотите говорить. Тут он стал вести себя несколько странно: брови поднялись, глаза расширились, уголки губ поползли вниз и вообще всё лицо будто осунулось. Чем-то я его загрузил, он разволновался, это было очень хорошо видно, так как его глаза дико бегали, пару раз он обернулся на дверь. Так бывает, когда человек, зная, что он в опасности, ищет выход. Что происходит? Дальнейшее его поведение ввело меня в настоящий шок — он зашмыгал носом, а глаза стали мокрыми. Он жалобно что-то промычал. Несмотря на то, что мне казалось, что я не смогу двинуть даже пальцем, отреагировал я довольно быстро. Я поднялся с места и подошёл к нему. Взяв его за руку, я принялся успокаивать его. — Ну-ну, не плачьте, пожалуйста. Почему вы расстроились? — я легонько погладил его тыльную сторону ладони, после чего моя рука переместилась ему на запястье и я чуть сжал пальцы, пытаясь так успокоить своего подопечного. — Мне… — он поднёс руку ко лбу и скрыл своё лицо, после чего шмыгнул. — Мне никто никогда… не говорил этого. — Ох… — у меня, честно говоря, ёкнуло сердце. Ну неужели у нас продвижения? Я так рад, что он сказал мне это, для меня его признание было важно. — Ох-ох-ох, Рейх, не переживайте. Вы ведь действительно не плохой, а я помогу вам всегда, только вы должны мне говорить, что вас беспокоит, хорошо? Договорились? Он закивал, после чего посмотрел мне в глаза, его взгляд был усталым и измученным, но слёзы так и не покатились. Я ему улыбнулся, с усилием моргнул, а потом… У меня по спине пробежались мурашки. Вся доброжелательность пропала, словно её и не было. В пальцах отзывались тихие, еле заметные удары, они исходили из запястья немца. Улыбка моя сползла. Штаггер улыбнулся мне так широко, так дружелюбно. А меня, будто молнией ударило. Сначала я и сам не понял, что произошло. Только потом до меня дошло. Я словно прозрел. Раз, два, три… Пульс в норме. А почему? Он же плачет, организм должен возбудиться, пульс, соответственно, должен был ускориться. Когда я вновь посмотрел на него, он смотрел на наши руки и… Он как будто что-то понял. Быстро взглянув на меня исподлобья, пациент взял в другую руку лист, на котором он до этого что-то рисовал, а потом как ни в чём не бывало попытался всучить свою работу мне. И я подыграл. Улыбнулся, отпустил его руку и взял рисунок. Рассматривать я стал его лишь за столом. Пока пациент наблюдал, на его лице совершенно не отражалось никаких эмоций, он сидел, уставившись в моё лицо время от времени издавая тихие вздохи. Ощущение опасности, к которому я так привык за время работы со Штаггером, было намного сильнее, чем прежде. Я даже не знаю, почему. Думаю, что в тот жалобный момент он действительно мыслил не так, как я. Я даже не знаю, как сказать. Когда я обнаружил странность в пульсе, я ощутил, будто у него что-то выключено, будто его мысли и чувства очень сильно отличаются от моих. Хотя… Я не знаю его особенностей, пульс мог нормализоваться быстро, такое бывает. К тому же, он мог попросту не успеть сильно разволноваться. Да, наверное, не стоит так резко реагировать на вещи, о которых ничего не знаешь. Фух, если всё действительно так, то… я такой, наверное, идиот в его глазах был. Вот так скоро и сам в дурку попаду, осталось теорию заговора придумать. Внимательно поглядев на Рейхауса, я отметил, что глаза всё ещё были на мокром месте, а на щеках был еле заметный румянец. Он тихо шмыгнул. Ну да, я всё-таки зря начал бояться. Кажется, всё хорошо и я просто словил безосновательную панику из-за быстро наладившегося пульса. Даже вздохнул с облегчением. И вот я посмотрел в рисунок. На рисунке был изображён мальчик, но нарисован он был криво. Его голова расширялась в районе лба. Нос был непропорционально маленьким и на нём красовались такие же маленькие очки. Глаза были большими и без бровей. Тело было нарисовано реалистично и просто превосходно. Из одежды на мальчике была рубашка, поверх которой надет свитер. Шорты, ботинки и так далее. Почему он так нарисован? Может быть у Рейха проблемы с восприятием и из-за этого… Так, стоп! Какие ещё проблемы с восприятием? Меня-то он нормально нарисовал. Просто такое у него воображение, захотелось нарисовать ему так. Я положил рисунок на стол прямо перед ним и пару раз стукнул по нему пальцем. — Очень хорошо. Мне нравится, но не могли бы вы рассказать, что это значит. Или смысла нет? — У всего есть свой смысл, — Рейхаус почесал нос. — Как и у них. — У кого? — сначала я не понял, что имеет в виду мой пациент, но после того, как он, загадочно улыбнувшись, поглядел наверх, осознание пришло сразу. — А… Вы о Них. — Вы о Них знаете? — он очень удивился. Наверное, он думал, что застанет меня врасплох или просто не скажет, что значат его слова. Интересно, знает ли он вообще, что я взял Мэйдзи на себя? Наверное, да. — Да, ваш друг мне рассказывал, что Они часто мешают ему. Но сейчас, кажется, Они не беспокоят его, так ведь? — я залез в портфель и зашуршал пакетом, чтобы достать пряник. — Да, ему уже лучше. Но я за него боюсь, — Штаггер тяжело вздохнул и покачал головой. — Знаете, я часто задумывался о том, какого ему, но совсем чуть-чуть, потому что боюсь, что начну вести себя, как он. Это так странно, обычно люди живут в реальности и иногда впадают в воображение, а он живёт в воображении и иногда впадает в реальность. Хм… Интересные мысли, очень похоже на правду, только там всё сложнее, это не просто воображение. Я не стал говорить об этом Рейхаусу, пусть представляет это так, всё равно ему это не нужно. — Да, это действительно странно. Но не могли бы вы рассказать мне, что вообще из себя представляют эти Они? — я протянул пряник Штаггеру. — Возьмите. — Знаете, я… Ой! Пациент чуть пригнулся и с интересом поглядел на угощение, даже взгляда не сводил. Рейхаус облизнулся, долго моргнул, затем я услышал урчание в его животе. Ну, такое подделать он не мог. Я представил себе, что будет, если я вдруг заберу пряник и скажу, что не дам его. Этого делать не стоит. Думаю, если я так ужасно поступлю, то меня этим самым пряником и убьют. Я не знаю, как это может случиться, но что-то подсказывает, что у него получится. Да и не смог бы я ничего у него забрать, ведь у него такая реакция умилительная, как у ребёнка, которому дали первую в жизни конфетку. Судя по реакции, он давно не ел сладкое, но очень его любит. Что ж, пряник должен привлечь его внимание. Может он станет послушнее. Скоро он будет играть для меня роль собаки Павлова. Шутка. У меня из руки Штаггер осторожно забрал пряник, приблизил к своему лицу и перед употреблением понюхал его. Он откусил половину, пожевал пару секунд и, видимо, испытав наслаждение от вкуса, съел всё остальное. Крошки прилипли к его губам, и он очень энергично попытался от них избавиться. На какое-то время он даже закатил глаза, а ноги, причём обе, затряслись, что больше было похоже на невроз с нервным тиком. Прошла минута, он дожевал, только вот внимание его рассеялось, я бы даже сказал, что концентрация у него стала хуже. Он просто глядел в никуда. Я ждал его слов. — Это первая пища за два года, у которой есть вкус, — вдруг произнёс он, а потом прикрыл глаза. — Мне нужно это обдумать. Это сложно. — Как скажете. Дайте знать, как только будете готовы говорить, — я взял в руки рисунок с целью порассматривать его ещё немного. — Нет, я обдумаю это позже. У нас не так много времени на эти глупости, — на эти слова я лишь кивнул, после чего отложил лист в сторону. — О чём мы говорили? — О Них. Честно говоря, не ожидал, что его так заинтересует разговор. Я думал, что его в первую очередь занимают свои собственные интересы. Это добрый знак. — Да! Так вот, знаете, я вообще-то долго не понимал, что от меня требуется, когда Мэйдзи жаловался на непонятных существ. Но… — Рейх поднял руку, прищурился, закусил губу и, судя по всему, у него началась усердная работа мозга. — Это невозможно понять, вернее, невозможно понять, если будет кто-то объяснять. Это нужно понять самому. Я уверен, вы довольно быстро осознаете. Например, у меня на это ушёл месяц. Ну заняться мне больше нечем, как сидеть и думать о каких-то неведомых сущностях! Так и знал, что он не скажет. Мне как бы не важно, как Они выглядят, мне интересно, что вообще это значит. Ну ладно, раз Рейх повесил эту загадку на меня, значит, разгадывать я буду её самостоятельно. Но по-моему, можно было бы рассказать хоть что-нибудь, нет необъяснимых вещей. — Ну хорошо. Тогда, может быть, вы объясните мне смысл вашего рисунка? Кто это? — взглянув на время, я понял, что мы опять засиделись. — Это… — я заметил, как совсем немного задёргалась его бровь. — Кто-то. Не знаю. Он пришёл мне в голову и я решил его нарисовать. Но мне кажется, что он умный. Возможно даже умней, чем все окружающие его люди. Только вот… Он замер, я же заволновался, у него вновь изменилось поведение, он стал слишком тормозить. Вдруг он издал смешок. — Только вот он одинок. Наверное, вам известно, как тяжело жить человеку в обществе, если он не похож на остальных, даже если он лучше, чем остальные. Окружающие не хотят становится такими же, это сложно, поэтому они пытаются изменить лучшего в сторону худшего, — Штаггер тяжело вздохнул и откинулся на спинку стула. — Мне сложно об этом говорить, так как сам этого не ощущал, но я знаю, что так бывает. Это ведь так? Я слышал его, но будто очень плохо. Я вдруг закрылся в своих размышлениях. Мне кажется, что он хорошо знает, о чём говорит. Это нужно будет проанализировать дома, это может стать причиной. Штаггер либо действительно очень умён, за что его отрицают, либо он преувеличивает свою значимость и это может означать расстройство личности, за которое его не принимают. Люди очень проницательны, они всегда замечают не такого, как все. — Да, я понимаю о чём вы говорите, но… — я вновь посмотрел на время. — Нам уже пора прощаться. Завтра вы придёте ко мне к двенадцати, хорошо? — Александр, — я стал собирать документы, но поглядел на Штаггера, давая понять, что слушаю его. — Почему вы взяли Мэйдзи? И что мне ответить? Правду? Или… Я хмыкнул, ухмыльнулся и поглядел на пациента со всей возможной дружелюбностью, но с долей хитрости. — Знаете, дело в том, что будет лучше, если вы поймёте сами, — о да, именно это выражение лица я и ждал: недоумение, грусть и скрытая злость. — Вы довольно умны, я уверен, вы справитесь. Например, у меня на это ушёл день. Пациент прикрыл глаза, специально натянул фальшивую улыбочку и, кажется, даже выругался, по крайней мере что-то сказал, но я не услышал. Хех, шах и мат, немец. Думал, что один можешь брать и повторять за собеседником? Я тоже так могу. Сам виноват. Не захотел рассказывать, значит, я тоже буду молчать. Вижу, что злится, но ведь на показ это делает — это значит, что бояться нечего, у меня так часто Слава делает, когда хочет показать, что не обижается, но очень раздражена. Забавная картина. Ну ладно, надо отвести его в палату, потом заняться документами и… наконец идти домой, спать.