Им вторило эхо

Маленький мальчик, устало бредущий Вслед за болотным огнем…

Уильям Блейк

      Северус проснулся поздно: четверть восьмого уже миновала, судя по стрелкам на часах, а это значило, что большая часть студентов находилась в Большом зале — на завтраке. Очевидный факт, что он сейчас принадлежал к меньшинству, не слишком взбудоражил Северуса. Он был скорее доволен: теперь никто не станет приставать к нему по дороге с разговорами, чья единственная цель состояла в том, чтобы уломать его поделиться конспектами с тех занятий, на которых первокурсники делали то, что и Северус недавно — спали. Нельзя сказать, что товарищи по факультету совсем уж раздражали его или хотя бы выводили из равновесия — во всяком случае, не сильнее, чем все остальные люди. Отношения между слизеринцами выстраивались по принципу полезности, у них не водилось привычки брать ответственность за отбившихся от стаи. Проспал? Не подкрепился перед уроками? Как знаешь. Нянек тут нет. В этом проявлялся и здоровый эгоизм, и даже какая-то смутная справедливость. Каждый рассчитывал сам на себя и знал, что его не станут насильно будить, толкать и колошматить подушкой, сопровождая процесс бородатой, как Мерлин, шуткой: «Старый дракон проснулся!¹» Гриффиндорцы, по словам Ремуса, и не такое проворачивали каждое утро. Они виделись довольно часто, что не оставляли незамеченным другие первокурсники, посматривавшие сперва на них с недоумением. Затем они будто бы привыкли, хотя Ремус и Северус, как и прежде, являли собой ту ещё парочку. Слизеринцы были убеждены, что вечно пасмурный Северус (или «Колючка», как его называли за глаза) никогда ни с кем не сойдётся, что ему это и не нужно вовсе. А тут — Ремус, правильный мальчик, разве что робкий немного. После длительных раздумий на тему «Как же так вышло?» все закономерно пришли к выводу, что друзей сплотила общая страсть к учёбе, библиотеке и толстым книгам. На этом интрига была исчерпана, и их дуэт оставили в покое.       Северус высвободился из объятий с подушкой, сбросил одеяло и поёжился: контраст температур был значительным и неприятным. Он наскоро натянул форму и отыскал вытянутую сумку, с которой привык ходить повсюду. Несмотря на скверный вид, она оставалась вместительной и пока не расходилась по швам, что уже внушало оптимизм. Северус закинул в неё пару свитков, остро наточенных перьев и пробрался в гостиную. Место было под стать его обитателям: длинные чёрные кресла из кожи, на стенах — ростовые зеркала в потемневших серебряных рамах, а для придания необходимого уюта — пуфики, ковры и тяжёлые гардины мятного или графитового оттенка. Богатство в самом откровенном его проявлении. Разумеется, Северус застал его здесь, как всегда. Джеймс — неодетый, с взлохмаченными кудрями, без очков похожий на подслеповатую сову — сидел возле давно остывшего камина, сложив ноги по-турецки, и перебирал страницы писем. Северус, ещё до того, как оказаться здесь, был уверен, что встретит однокурсника именно в этой позе, именно в этот час, ведь поттеровский ритуал повторялся изо дня в день без каких-либо существенных изменений. Непостижимая твердолобость недоразумения по имени Джеймс, отмораживающего всё, что только можно, на каменном полу, выводила Снейпа из себя. Подмывало окликнуть Поттера, сообщить, что его поведение ребячливо и глупо, что, возможно, тому стоит смириться и перестать гоняться за мечтами, забросить одержимость заветным факультетом и начать просто… учиться. Не всё ли равно — где?       В аргументации Северуса прослеживалась брешь, о которой знал только он сам. Ведь ещё недавно он готовился пустить Шляпу на лоскутки при одной только мысли, что она отправит его на Гриффиндор. Северус в какой-то мере даже понимал терзания Джеймса, и от этого ему становилось муторно, поскольку тот не нравился ему абсолютно всем: дерзкой воинственностью с замашками избалованного ребёнка, стремлением доверяться импульсам вместо голоса рассудка, а также неизменным желанием кому-то что-то доказать и показать. Распределение и последовавший за ним шок чуть остудили природный темперамент, однако не избавили от проблем тех, кто брался подшучивать над Поттером. Эван Розье почувствовал на собственной физиономии, как опасно недооценивать гнев Джеймса. Потеха длилась ровно до тех пор, пока на шум не слетелись преподаватели и старосты. После произошедшего ещё несколько дней никто не приближался к Джеймсу ближе, чем на десяток ярдов, что имело смысл.       Северус топтался у порога комнаты, никак не мог решить: уйти или всё-таки дать магическую затрещину этому лодырю, чтобы смотивировать его на завтрак. Напрасный труд. Джеймс всё равно игнорировал расписание и не являлся пока ни на одно занятие. А ведь прошла почти неделя.       Змеиное нутро подсказывало Северусу, что его не должен волновать ни сам Поттер, ни уж тем более его успеваемость. Пусть об этом пекутся директор и профессорский состав. Таким образом, единственное, чего был удостоен Джеймс, — сдавленное фырканье и звук шумно хлопнувшей двери.       Большой зал к той минуте, когда в него залетел мальчик, уже почти опустел. Когтевранцы — сама педантичность — предпочли уйти с завтрака пораньше, чтобы не опоздать на историю магии. Хотя, казалось бы, что там опаздывать? Ведь профессора Бинса живые люди не слишком беспокоили — лишь бы не мешали монотонно вести лекцию о шестнадцатом веке.       Северус опустился на скамью — Эван Розье, сидящий по соседству, освободил ему место. Всё это с дружелюбной миной. На щеке его, ближе к скуле, разливался обильный тёмно-фиолетовый синяк. Вообще, если бы не эта деталь, он выглядел бы вполне заурядно: тщедушный, бесцветный, с выпуклыми, как у лягушки, глазами. Как и большинство однокурсников, он был выше Северуса.       — Смотрите-ка, кто соизволил явиться! Сонная нимфа!       Если это и была шутка, то крайне неостроумная. Тем более что не высыпался Северус преимущественно из-за шума, который по ночам устраивал Розье и его дружки.       Эвана не беспокоило, что его замечание прошло мимо.       — Как настроение перед трансфигурацией, а?       Слышал, Макгонагалл сегодня не в духе…       — Как обычно.       — Ага, это ты верно заметил, она всегда такая! — хохотнул Эван, будто Снейп сказал что-то забавное. И тем же приятельским тоном продолжил: — Слушай, Сев, я хотел у тебя…       — Отстань.       — Я же ещё не спросил!       — О-о, поверь, — Северус всем корпусом повернулся к Эвану, — я знаю всё, что ты можешь спросить. И нет, списать я тебе не дам!       — Это привилегия твоего Люпинчика, да?       Теперь в его голосе был яд и неприкрытая попытка задеть за живое. Как обычно, провальная: Ремус никогда не списывал у других, это элементарно не укладывалось в его характер.       — Как твой фингал, Эв? — парировал Северус, достоверно изобразив беспокойство. — Не болит? Может быть, всё-таки сходишь к целителям?       Розье скривил рот и отвернулся. Послышался его намеренно громкое: «Урод». Вспомнился Паучий Тупик.       Довольный своей маленькой победой, Северус принялся за омлет. Он был ещё горячим. Рядом, на позолочённых тарелках, лежали пироги с карамельными яблоками, овсяные пудинги и воздушные булочки с кремом. Что говорить — завтраки в Хогвартсе скрашивали даже самую дрянную компанию.       Прожёвывая кусочек бекона, Северус невольно искал Ремуса за столом Гриффиндора, который увлечённо болтал о чём-то с Лили. Она сидела спиной к окну, и абрис её казался блестяще-жёлтым пламенем свечи.       С другого конца зала долетел их смех.       Почему Ремус всё ещё общался с этой девчонкой? Ведь в ней не было ничего примечательного, кроме постоянно чуть растрёпанной, точно от игр ветра, рыжей копны. По справедливости, Северус считал её неглупой, даже способной, как продемонстрировали несколько уроков по ЗОТИ, но… она была девчонкой. И сей факт затмевал для Северуса все неоспоримые достоинства Лили. Ещё не хватало, чтобы мягкотелый Ремус в неё влюбился.       Почувствовав слежку, Лили приветливо махнула Северусу.       — Он до сих пор там?       Староста Слизерина никогда не утруждал себя пустыми любезностями. Люциус Малфой стоял над Северусом с таким выражением, точно заранее, не зная деталей, собирался его осуждать.       — Прекрати жевать, когда с тобой разговаривают. Отвечай на вопрос.       — Не знаю, о ком вы, и к кому обращаетесь, господин староста. — Северус снизу-вверх взглянул на допросчика. — У меня есть имя.       Молочно-белые брови сошлись на переносице Малфоя.       — Поттер всё ещё там, Снейп?       — Да.       — Вот как. — По лицу Люциуса сложно было прочитать, хорошая это для него новость или плохая. Наверное, как и все остальные вести в его жизни, она могла бы его просто не задеть, но Джеймс… Джеймс доставил ему уже приличное количество неприятностей. — Лучше ему пока не попадаться мне на глаза, — процедил Малфой. — Вчера я был вынужден объясняться с Дамблдором.       Северус пожал плечами:       — Может, оставите его в покое?       Это была ошибка. Люциус навис над Северусом, облокотившись рукой на стол, рядом с его тарелкой. С минуту Северус глядел на эти ухоженные ногти и синие жилы, проступающие через тонкую кожу. У такого-то точно кровь не красная. Но наверняка студёная, как у мертвеца.       — На вашем месте я бы поострёгся так разговаривать со мной.       — А он ещё обзывает вас за глаза, господин староста… — пропел Эван.       — Заткнись! — напустился на него Северус.       Люциус оставил их короткую перепалку без внимания. Возможно, потому, что симпатизировал Розье больше. Северус не без оснований подозревал, что дело было в чистокровности.       — Не воображайте, мистер Снейп, что я не снимаю баллы со своего факультета. — Люциус распрямился. — Вам должно быть известно, что таких, как вы — сотни, тысячи. И далеко не все проходят путь до седьмого курса, не наживая врагов. Вы ведь не хотите, чтобы я стал им для вас?       — Нет, сэр.       — Счастлив, что мы это прояснили. Хорошего дня.       Люциус отошёл к столу шестого курса и перекинулся замечаниями со второй старостой: рослой девушкой, похожей на завянувший подснежник. Её подбородок был надменно приподнят, как и у самого Люциуса.       Вот уж точно, идеальный тандем.       Аппетит у Северуса пропал безвозвратно.       Досталось. И из-за чего? По сути, из-за злосчастного Джеймса. Как будто Северус имел к этой ходячей катастрофе хотя бы косвенное отношение. И кто его дёрнул говорить «оставьте его в покое»? С Малфоем приходилось соблюдать осторожность: староста славился злопамятностью, к тому же заставлял обращаться к себе исключительно на «Вы» в угоду старым аристократическим замашкам.       Кое-как затолкав в себя остатки омлета, Северус выбежал из Большого Зала.       Задерживаться не следовало. Макгонагалл обходилась без церемоний. Как-то она обещала превратить опоздавших в навозных жуков. Возможно, то и была шутка, но ученики предпочитали не рисковать.       Вскоре, уже на лестнице, его догнал Ремус. Только теперь Северус ясно увидел то, что не бросалось в глаза на расстоянии — чудовищно измождённый вид друга, будто он переносил лихорадку: белки глаз воспалены, на щеках горели два румяных — слишком розовых — пятна, а губы, изогнувшиеся в приветливой улыбке, покрывала тонкая парафиновая корочка. Северус уже знал эти симптомы. Ремус объяснял, что в пять лет перенёс в тяжёлой форме драконью оспу, и последствия этой болезни давали о себе знать периодическими вспышками нездорового вида.       — Отвратно выглядишь.       — И тебе доброе утро, — запыхавшись, проговорил Ремус.       — Вот в этом я очень сомневаюсь.       — Это из-за Люциуса? Ой, не принимай на свой счёт. Ты же знаешь, они все взвинчены из-за недавней драки. Ты просто попался ему под горячую руку.       — Тебе-то, конечно, легко говорить. Ваши старосты — просто ангелы, будут отмазывать своих до последнего, а наш… Этот чёртов альбинос доведёт меня!       — Ну ты зря переживаешь. Да, наши старосты замечательные ребята, но вот Макгонагалл…       — Не рассказывай мне про эту кошку-цербера, я и так сейчас буду вынужден терпеть два её занятия… Кстати, — Снейп остановился и пристально посмотрел на Ремуса, — чего ты здесь делаешь? У вас же с пуффендуйцами зельеварение, нет?       — Хотел сказать тебе кое-что.       — Ого, я польщен, что ты ради меня опаздываешь на урок. Уверен, Слизнорт тоже проникнется этой историей…       — Да прекрати же ты язвить! — упрекнул Ремус. — Это действительно важно для меня, мой отец… Помнишь, я говорил, что он болен?       «Я тебе тогда ещё ни на секунду не поверил», — подумал Северус, зачем-то вновь останавливая взгляд на чужих щеках. Вслух он сказал:       — Помню.       — Ему стало хуже, — Ремус вздохнул, — мать просит, чтобы я… вернулся. Но это только на выходные.       — Мм, ну ладно. Надо так надо.       Ну действительно, что тут добавить? Если семья Люпинов считает нормальным то, что сын, спустя неделю в Хогвартсе, должен всё бросить — их дело.       — Да-да, ты прав, надо так надо, — торопливо повторил Ремус, — я просто не хотел, чтобы у тебя сложилось впечатление, что я тебя избегаю… Я бы никогда так не поступил! Просто всё так внезапно навалилось, и я собирал вещи…       — Я. Тебе. Верю. Зельеварение, Рем. Не забыл?       — Конечно. Тогда увидимся в понедельник?       — Увидимся, — бросил Северус. — Надеюсь, к тому моменту я не стану навозным жуком!

* * *

      Слизнорт не вёл занятия почти неделю. Свою халатность профессор объяснял плохим самочувствием: якобы на выходных он мимоходом зашёл в теплицу профессора Стебль, однако не застал там коллегу и уже хотел уйти, как вдруг увидел прелюбопытное растение и… Закончилась эта история тем, что Гораций заработал аллергию. Он безостановочно чихал, хлюпал красным носом и бормотал бессвязное: «Боже мой… Гхм… Боже мой!» Преподаватель Зельеварения и до этого конфуза представлялся ученикам фигурой комичной, а уж после слухов о том, что профессор заглянул в теплицы совсем не случайно и лишь для того, чтобы «позаимствовать» у Стебль кое-какие ингредиенты не для учебных зелий, — смех при встрече со Слизнортом едва сдерживали и некоторые преподаватели.       Вот в чём профессор преуспел, так это в раздувании драмы. Он передвигался по замку исключительно в длинном вязанном палантине — сувенире Помоны — и при каждом удобном случае сморкался в батистовый платочек со своими инициалами. Слизнорт добросовестно выдерживал образ раненного в бою героя, стараясь не переигрывать, чтобы Дамблдор не отправил его на покой. После того, как директор вскользь обронил: «Гораций, старина, может быть, стоит прислать целителей из Святого Мунго? Уж они-то точно установят истинные причины твоей болезни!» — профессор осознал, что самое время возвращаться к ведению уроков.       По обе стены прохладного просторного кабинета располагались стеллажи со склянками, во всех смыслах, на любой вкус и цвет. Выстроенные аккуратными рядами пузырьки, фиалы и кувшины заманчиво поблёскивали красным, зеленовато-жёлтым, бирюзовым — точно камни, вправленные в старинную диадему. Глядя на этот иконостас зельевара, Ремус начинал понемногу понимать Северуса, который с такой страстью приходил в одно из подземелий замка, чтобы научиться тонкостям непростого ремесла.       Предварительно как следует прокашлявшись, Слизнорт встал за кафедру (очевидно, там был припрятан табурет, потому что он моментально стал на пару дюймов выше) и поприветствовал первокурсников. Он говорил долго, не без избыточной красивости в словах и оборотах — ему доставляло огромное удовольствие вспоминать своих многочисленных знаменитых студентов: игроков в квиддич (обладателей заслуженных наград и орденов), целителей, заводчиков редких магических существ, предпринимателей, видных сотрудников министерства и бог знает, кого ещё. В довершении профессор выразил надежду, что и среди нынешних его студентов найдутся те, которые добьются головокружительных высот в какой-то области и уж, конечно, не забудут своего наставника. По окончании впечатляющей тирады он потянулся к пергаменту с именами детей.       — Так-так, — Слизнорт потёр руки, как это делает букмекер, когда ему дают список лошадей, участвующих в забеге. — Лоуренс Аббот!       В толпе откликнулись.       — Великолепно, просто великолепно! Сьюзана Браун! Вижу вас, юная леди, вижу! Я очень хорошо знал вашего старшего брата, как он, кстати?.. Хотя, что это я — расскажете мне после занятия! Что ж, кто у нас дальше? Та-ак… Сириус… Блэ-эк.       На фамилии интонация профессора изменился самым непредсказуемым образом, голос его стал звучать выше, распевнее. Слизнорт оторвался от списка и внимательно оглядел собравшихся, желая обнаружить того, к кому обратился секунду назад. К его удивлению, ничья рука не взмыла в воздух. Озадаченный, Слизнорт снова уставился в пергамент и повторил:       — Сириус Блэк. Он ведь присутствует, не так ли?       Первокурсники зашептались. Кто-то из них неуверенно покосился в сторону.       — Что ж, ну раз его нет, — раздосадовано пробормотал Слизнорт, — вероятно, мне так и не удастся…       — Да здесь я, здесь!       Из-за чужих спин лениво поднялась чья-то белоснежная кисть.       — Ох, вот как! Прекрасно, что вы с нами, мистер Блэк! Вы не могли бы выйти сюда, поближе ко мне? Знаете, я ведь обучал многих ваших родственников. К примеру, вашу матушку…       — Нисколько в этом не сомневаюсь, профессор, — ответил Сириус, игнорируя просьбу и оставаясь на прежнем места.       Хоть тон его казался вежливым, даже Ремус явственно ощутил в нём вызов.       — Ну-с, — мастер зелий запоздало отметил красно-золотые нашивки на чужой форме, — вижу, вы решили выбрать альтернативный путь, нежели ваша родня? Похвально-похвально, — заметил он без должного энтузиазма. И тут же, словно побаиваясь возникшей неловкости, переключился на оставшихся в списке детей.       Когда последний из присутствующих огласил: «Здесь!» — Слизнорт приступил к объяснению материала. Зелье, которое студентам предстояло сварить, называлось бодроперцовым.       — …Поверьте, более нужной вещи в осенние холода не придумаешь. Сейчас я попрошу вас разбиться на пары.       Ремус повернулся к Лили, но её, увы, к тому моменту уже ангажировала Люсинда Боулс с Пуффендуя. А поскольку ни с кем другим на своём курсе мальчик не дружил, на его долю остался…       — Мистер Блэк, — Слизнорт кивнул в сторону метающегося Ремуса, — вы не составите компанию мистеру… Прошу прощения, как вас?       — Люпин, сэр.       — Да-да, конечно, мистеру Люпину! — Профессор взмахнул палочкой, раздавая первокурсникам корни мандрагоры.       Сириус медленно, точно с большой неохотой, подошёл к чужому столу; на беду впечатлительных эстетов он обладал одним из тех редких сочетаний внешних черт, которое заставляло вновь и вновь тайком поглядывать на него, в старых буржуазных английских домах подобное причудливое соединение генов и рождение совершенства называли претенциозным и оттого не менее глупым словом порода. Чёрный шёлк волос, так и не походивший на неряшливые лохмы Северуса или умеренный вьющийся беспорядок на голове самого Ремуса, спадал почти до плеч; заострённый подбородок и пухлые румяные губы придал лицу Сириуса неожиданно детское (может быть, бесполое), трогательное очарование, как у красивых девочек; нос, правильной формы, не очень тонкий, но прямой довершал гармонию чужой аристократичности. Только коварный излом тонких бровей да глаза не врали, не покрыли дьяволят, бушевавших внутри хрупкого ангельского мальчика. Внешние уголки глаз были чуть приподняты, из-за чего в выражении часто проскальзывало нечто хитрое, почти плутовское, да и оттенок их казался совершенно отравляющим — натуральное «живое серебро».       Ремус знал Сириуса наравне с другими гриффиндорцами, однако никогда не разговаривал с ним по-настоящему. Блэк зарекомендовал себя как птица высокого полёта, что не удивительно, учитывая, сколько поколений насчитывала чистокровность его семьи. И Ремус, как бы Северус ни обзывал его «неучем» и «невеждой», не мог не слышать об этом волшебном семействе. Всё равно что изучать монаршие династии Европы и забыть про Габсбургов.       Отчего-то стоять рядом с Сириусом было крайне неуютно, и Ремус не мог совладать с беспричинным волнением.       Они приступили к заданию. Ремус взял на себя измельчение перца, а его Сириус — мандрагоры. За этим занятием мальчики совсем не разговаривали, лишь изредка передавали нож или плоскую ложку для выдавливания сока. Ремусу следовало обходиться со своим ингредиентом осторожно: сок зелёного перца из теплицы мадам Стебль мог оставить ожог.       — Ты уже делал это раньше? — ни с того ни с сего спросил Сириус.       От неожиданности Ремус едва не просыпал мелко нарезанные овощи мимо котла.       — Что делал?       — Ну, зелья. У тебя на руках шрамы, вот и подумал…       — О, нет, это, — Ремус по инерции осмотрел собственные ладони. — Это у меня… давно. Хотя зелье я тоже варил. Мой друг объяснял, как надо.       — Ага, я о нём слышал. Носатый такой, да? Из змеёнышей?       Ремус безумно захотелось ответить что-нибудь грубое и ехидное напополам. Проклятое воспитание не позволило, да и на ум ничего не шло.       — О, не делай такое лицо! — воскликнул Сириус. — Я не собирался обижать ни его, ни тебя. Вот ещё! Не трачу силы на ботаников вроде вас!       «Как можно извиниться, оскорбив заново?» — Ремус проследил за тем, как Сириус стряхнул остатки кореньев в общий котёл.       Огонь вспыхнул под оловянным дном.       — Слушай, — Сириус замялся, — он, этот твой друг, ничего не рассказывал о… Поттере?       — Поттере?       — Ну, о Джеймсе Поттере!       Ремус нахмурился. День распределения: двое мальчишек обмениваются миролюбивыми подтруниваниями и предвкушают совместные школьные геройства.       — Я думал, вы друзья.       — Мы… мы с ним вроде как дружили, пока не поступили на разные факультеты. А теперь он меня избегает, — Сириус понуро усмехнулся. — Стыдится небось.       — Чего?       — Разве не понятно? По всем законам он должен был поступить на Гриффиндор, а я — на Слизерин! Но вышло как вышло, и он… кажется, свихнулся из-за этого. Зачем-то подрался с Розье. Тоже мне…       — Эвану-то досталось больше. Ты видел его лицо?       — Ве-ерно. Удар у Джеймса поставлен хорошо.       Улыбка шла Сириусу. В ней было нечто ласковое и естественное, чего не наблюдалось ни в словах, ни в манерах. Однако для Ремуса оставался неразъяснённым один вопрос.       Можно ли не общаться только из-за факультета? Это же… глупо.       Ремус вспомнил, как первый раз поссорился с Северусом и как они одновременно сделали шаг навстречу. А если бы один из них спасовал или заупрямился? Да, им приходилось туго — отчасти Ремус винил себя во всех размолвках, ведь нельзя дружить и обманывать. Но не пытаться вернуть расположение того, кто тебе важен — это было для Люпина чем-то немыслимым.       Сириус, точно угадав часть его соображений, плотно сжал губы. И снова маска напускного высокомерия скрыла его лицо. Дальше беседа не склеилась.

* * *

      За несколько дней до того самого дня Ремуса начинали мучить сны. Что-то из детства, но не из той его части, которая была беззаботной, пахнущей мёдом и васильками, сорванными матерью к столу; не из той, где отец нарочно спешил освободиться со службы пораньше, дабы схватить бегущего ему навстречу мальчика в охапку и несколько раз подбросить, провоцируя щекотку и хихиканье. Нет, сны Ремуса — кошмарные, не имеющие конца и края, тонущие в волнах неосознанной пятилетним разумом боли и солёной воды во рту и носу. Его грудь нестерпимо болела после пробуждения, словно на неё наступила чья-то тяжёлая, почти медвежья лапа. Ныли суставы, а в мыслях бродили странные образы — чужие, которые уж никак не могли принадлежать ему, нет. И ужаснее всего было то, что никто, ни одна живая душа не имела права знать, что являлось причиной дурных сновидений.       «Ты помнишь наш уговор, Ремус? — Лайелл сидел перед сыном на корточках. Испытующе смотрел в его глаза. — Мы с мамой отпускаем тебя только при условии, что ты будешь соблюдать правила. Будешь осторожным. Если что-то пойдёт не по плану, то… мы вернёмся к домашнему обучению, хорошо?».       В кабинете Дамблдора находился просторный камин, но Ремуса всё равно знобило. Он сидел на краешке кресла, сильно подавшись вперёд; колено его нервически подёргивалось. Время шло тягостно, и он не мог уже различить: час он сидит в личных покоях директора или всего одну-две минуты. При любом раскладе лучше ему не становилось. Виски царапала мигрень. Ремусу казалось, что его лоб оплёл венок из колючей проволоки, и ещё чуть-чуть — и завтрак попросится назад. Пожалуй, стоило также и пообедать, но парень не мог заставить себя съесть ни кусочка. За исключением сладкого.       Из раза в раз, каждый месяц Ремус безуспешно старался побороть страх. Но это накатывало, как животный инстинкт, безотчётный и тупой трепет перед неизбежным. Сердце зажимало в тиски, и билось сильно, болезненно — хотело жить, сражалось. На руках, на ногах, на шее проступали чёрные вены. Ремусу приходилось надевать свитера потолще и рубашки с длинными рукавами, чтобы не навлекать расспросы Северуса. Как он объяснил бы это? Что каждая клеточка его тела более не принадлежала ему. Что он другой. И до того ненавистный сам себе, что спину покрывал холодный пот.       Наверное, и у Джекилла были схожие трудности. А кончил он плохо.       — Мой мальчик… — Дамблдор умел подкрадываться незаметно, насколько это слово вообще применимо к человеку его возраста. Директор потрепал щуплое детское плечо, и в мгновение Ремусу почудилось, что озноб отступил, зато головная боль стала сильнее. — Как самочувствие?       — Н-нормально.       — Ты ел сегодня шоколад?       Ремус дал утвердительный ответ. Откровенно говоря, он сомневался, что это помогало, но язык не поворачивался спорить с Дамблдором. Не самый плохой совет: «Ешь шоколад». К тому же Ремус действительно любил это лакомство, хоть оно и приобрело некое лекарственное свойство.       — М-меня отведут в… особое место?       — Верно. Но для начала мы с тобой поговорим. — Профессор сделал быстрое движение палочкой, придвигая к креслу, на котором сидел Ремус, второе — для себя. Откинувшись на мягкую спинку, маг принял позу мирного размышления: ноги вытянуты, туловище чуть согнуто, а пальцы, длинные и очень сухие, чертили странные узоры, поглаживая белые усы. — Как выстраиваются твои отношения с однокурсниками? Как первые занятия?       — Н-нормально, — навязло на зубах, как занудная отговорка. Ремус решил поправиться: — Мне всё очень нравится. У меня появились хорошие знакомые, друзья…       — Мисс Эванс, надо полагать? Славная девочка.       — Она замечательная! — оживился Ремус. — И не только она… Я общаюсь с… Северусом Снейпом. Со Слизерина. Он о-очень умный и, честно говоря, порой ставит меня своими знаниями в тупик. Не думал, что можно столько всего прочитать! В смысле, из научной литературы… художественную-то он почти не трогает. Только то, что я советовал…       Дамблдор благодушно закивал.       — Я видел вас вместе. Должен отметить, вы приятно меня удивили — большая редкость встретить друзей от Слизерина и Гриффиндора. Вы почти вымирающее явление, мистер Люпин.       — Но почему? — выпалил Ремус, мысленно возвращаясь к Сириусу.       Возникший вопрос повис неразрешённым напряжением.       Профессор вздохнул.       — По правде, даже я уже не в силах вспомнить. Словно так было с основания школы. Возможно, причина в том, что каждый факультет — воплощение одной из стихий. По первоначальному замыслу. Так вот, вам, мистер Люпин, достался огонь, вашему другу — вода… Прошу простить мне сию топорную фразу. — Дамблдор мягко улыбнулся. — Сосуществовать вместе они не могут, однако и обходиться друг без друга — тоже. Важно поддерживать баланс.       — Тогда почему Шляпе не отправлять всех детей на единый факультет?.. Ой, хотя тогда… пропадает её главная функция.       — Верно. Но дело не только в этом. Для каждого юного мага существует предпочтительная среда, которая помогает ему развивать врождённые навыки. Скажем, тишина и покой, или напротив — постоянный риск.       — А разве дело не в личных качествах? — с нескрываемым изумлением переспросил Ремус.       — И в них тоже. Шляпа не так глупа. Она учитывает многие факторы: характер, негативные склонности, тайные порывы и совсем чуть-чуть — происхождение. Так уж пожелал основатель Слизерина, а кто мы такие, чтобы его осуждать? В общем, потому-то иногда и случается так, что в рядах слизеринцев появляется тот, кого все считали совершеннейшим гриффиндорцем.       Последнее замечание Ремус принял за вполне прозрачный намёк.       Полученная информация была сокровищем, пусть она не давала однозначных ответов. Слова Дамблдора заставили Ремуса по-новому взглянуть на привычную распределяющую систему. И если бы у него выдалась спокойная ночь, он бы непременно разложил в правильном порядке новые сведения.       — Пора бы, пора бы… — уже по-другому, отстранённо сказал Дамблдор, вставая с кресла и посматривая на одни из дюжины часов, находящихся в кабинете. На циферблате, изображающем звёздное небо, блёклой монетой проступала полная луна. — Мадам Помфри тебя отведёт. Не переживай, всё пройдёт благополучно.       — П-профессор?       — Да, Ремус?       Ремус смутился и сцепил ледяные руки в замок.       — С-скажите, а у вас будут неприятности из-за… меня?       — Из-за тебя? — Дамблдор в шутливом недоумении приподнял брови. — Я гриффиндорец, Ремус. И, признаюсь, до сих пор питаю непреодолимую слабость к влипанию в истории. Что-то мне подсказывает, Ремус, ты станешь самой лучшей неприятностью, которая меня постигала. Поверь.       Из загадочных речей своего директора Ремус всегда выхватывал ровно половину смысла. Но на сей раз он почувствовал, что лишился и этого крошечного преимущества.