Им вторило эхо

Все наши планы таковы.

Не знает тот, кто счастье ловит,

Какой сюрприз судьба готовит…

Уильям Блейк

      Джеймс разгладил запечатанный конверт на подоконнике, сел на колени, положил подбородок на желтоватый плотный пергамент и принюхался; от испачканного краешка письма пахло ежевичным джемом, который мать передала в посылке, и табачной смесью Флимонта. Он ритуально выкуривал одну трубку, когда обдумывал тексты телеграмм, а заодно прятался от жены в кабинете, не афишируя свою углубившуюся маггловскую зависимость. Всякий раз, стоило Джеймсу смежить веки, ему до абсурда начинало казаться, что он снова в окружении домашних. Родителей. Дедушки Генри, как всегда развалившегося в кресле, нацепившего пенсне — плохое зрение Джеймс унаследовал от него — и бурно спорящего с тем, что пишут в «Ежедневном пророке». Бабушки Агаты, что-то мирно мурлыкающей себе под нос, пока в воздухе, высекая искры, ударялись друг от друга спицы с намотанной синей пряжей. Всё это так близко. Так желанно. События прошедшей недели — не более, чем дымка. Джеймс, сколько ни пытался, не мог достоверно воскресить в плавящемся мозгу события первого вечера. Колдографией вспыхнуло перекошенное, глумливо ухмыляющееся лицо Эвана Розье. Пламя, разгоревшееся на кончиках пальцев, перетекло в зуд костяшек сжатых кулаков. В ушах стоял гул, улюлюканье однокурсников и одна конкретная фраза: «Богатый папочка-то небось лишит наследства выродка семьи. Какая досада!». И эти слова магическим образом переплелись с другими — произнесёнными низким «изношенным» голосом: «Слизерин!»       Теперь мысленно Джеймс сделал то же, что сделал тогда. Ударил — во всю мочь приложил обратившуюся в камень руку к серой морде, и ощутил, как его окатило небывалым облегчением. И Джеймс повторил медитацию: снова и снова, пока соперник не поставил ему подножку, а они оба не повалились на пол, держа друг друга за грудки. В исступлении Джеймс наносил удары один за другим, кричал, тряс чужие плечи и навряд ли бы остановился, если бы не чья-то цепкая хватка. Неизвестный оттянул его в сторону и, похоже, зарядил ему здоровенную оплеуху, потому что реальность в секунду стала предметной, а тело вернуло чувствительность к боли. «Поттер, Поттер! Ну приди же в себя, эй!» — доносился издалека мужской голос. Учитель? Или ученик? Взгляд сфокусировался на зелёных манжетах и галстуке в серебристо-изумрудную полоску. На жемчужном локоне, прилипшем к мокрому виску. Студент (навскидку ему можно было дать лет шестнадцать-семнадцать) толкнул Джеймса на табурет и кинулся уже к Эвану — тот задыхался и с трудом подмигивал опухшим левым глазом. «Дай посмотреть», — потребовал староста, приподнимая голову пострадавшего и произнося невербально: «Люмос». Из кончика палочки, зажатой в его ладони, вырвался белый луч, разрезающий сумрачное пространство гостиной.       И — с этой ослепляющей вспышкой — к Джеймсу наконец-то пришло осознание того, что он натворил. Слизеринцы-одногодки стояли на приличном расстоянии полукругом. Кто-то прятался за чужую спину. Возле дверного проёма возвышалось несколько преподавателей: Макгонагалл — с бескровным лицом (спустя минуту она нашла в себе силы уведомить: «Минус пятьдесят очков…») и Ирреалус Лестер, преподаватель Защиты от Тёмных искусств, поразительно смахивавшего на одно из существ, о которых ему полагалось рассказывать. Вскоре подоспели и другие старосты, помимо Малфоя. Многие громко причитали, бурно выражали осуждение. Один только мальчик — выразительно некрасивый, с дикой суровостью в складках напряжённого лба — держался так, словно произошедшее его не напугало и, пожалуй, не слишком-то удивило. Джеймс долго и мучительно искал ответ, где же он уже видел эти сальные космы и поглощающие глаза цвета сажи.       Но где?..       Рывком подняв подбородок с подоконника, Джеймс взял письмо и уверенно сломал печать. Строки, выведенные любимым широким почерком, заставили испытать приступ сыновней нежности. Вообще-то Джеймс не считал себя сердобольным, но успел по-настоящему соскучиться по иронии отца.       Содержание было таким:

«Сударь Джеймс,

      Мы с мамой получили пять из шести твоих писем (последнее постигла ужасная участь попасть в лапы Шугар; она расправилась с ним со злостным мяуканьем). Нам очень жаль, надеемся, ты поймёшь, но мы не можем позволить тебе покинуть Хогвартс сейчас. Решение было принято осознанно, отчасти из-за личной убеждённости, что от битвы не бегут; отчасти под впечатлением от послания, полученного во вторник от Альбуса Дамблдора. Да-да, молодой человек, мы всё знаем. Теперь я как отец обязан бы выразить своё неудовольствие вашим распущенным и безрассудным поведением. Вам крупно повезло, что я знавал человека, который и сам был не прочь подраться в школе… Но это совсем не причина сомневаться, что я разочарован! А теперь перейдём к сути. Джеймс, дорогой мой, отвечая на твой вопрос: нет, мы с мамой не станем тебя меньше любить из-за твоего факультета. За кого ты нас принимаешь? На Слизерине училось множество достойных и талантливых людей. Викки Бишоппер — помнишь, мы ходили на матч по квиддичу, где она была капитаном сборной? Ты ещё сказал, кажется, что она точно «хищная колибри»? А ведь она со Слизерина!       Миссис Квигли на днях обнаружила, что в её палисаднике появилось новое растение. Я и мама потратили немало часов, доказывая ей, что это не новый вид плюща, а всего-навсего Зубастая герань. А потом мы все вместе пытались задобрить её… не миссис Квигли, разумеется, а герань. Думаю, через пару месяцев она зацветёт. Будет очень красиво. Дедушка передаёт тебе привет и советует, цитирую: «…Не становись идиотом и ханжой в угоду тому, что кто-то наплёл про твой факультет…». Слово в слово. Лучше, чем наш старик, и не скажешь, согласен?       Мы всегда рады письмам от тебя, но не гоняй нашего старичка-сипуху слишком часто. Думаю, мы увидимся ближе к Рождеству. Постарайся больше не ломать никому нос (это не способствует появлению новых друзей).

Любим и скучаем. Твой отец, Флимонт Поттер».

      Джеймс с огорчением перечитал последний абзац. Четыре месяца. Четыре невыносимых месяца ему предстояло провести в школе, мирясь с существующим положением вещей. Его планы опять рассыпались, подобно домику из карточек от шоколадных лягушек. Джеймс застонал и навзничь опрокинулся на ворсистый ковёр. Он привык, что в желаниях близкие идут ему навстречу, а потому считал своё отбытие из Хогвартса делом решённым. Он не учёл, что отец, если того требовала ситуация, мог продемонстрировать суровость.       Хлопнула дверь гостевой комнаты. Видимо, кто-то из слизеринцев запоздало ушёл на воскресный завтрак. А Джеймс? Его желудок неприятно проворчал, что со вчерашнего дня в нём не было ни крошки. «Умер от голода», — сомнительная эпитафия. Поттер бы охотнее предпочёл: «Пал смертью храброго».       — Прошу прощения!       Джеймс запрокинул голову и, нащупав рядом с собой очки, водрузил их сверху привычного натёртого следа на переносице. Смазанные контуры слились в перевёрнутые ноги. Ножки. Женские.       Спохватившись, Джеймс молниеносно вскочил. Перед ним стояла девушка, похожая на строгую фарфоровую куклу, которой мастер по рассеянности забыл нарумянить позолотой щёки. Причёска её и цветом, и сложностью напоминала одну из тех, что сооружали дамы Гейнсборо. Уши Джеймса вспыхнули, когда он понял, что перед ним не просто миловидная ученица, но ещё и староста. А на нём — пижамные штаны и футболка с логотипом любимой команды по квиддичу.       — Ты ведь Поттер? Собирайся. Тебя хочет видеть профессор Слизнорт.       — Слиз… норт?       — Декан Слизерина. Твой декан, — разъяснила девушка; в тоне её угадывались нетерпеливые, почти грозные нотки.       — Сейчас?       — Если быть точнее: сию минуту.       Джеймс стремительно влетел в спальню. Достал из-под кровати форму и встряхнул мятую ткань. Непрезентабельно, да, но не всё ли равно? Его спальный костюмчик леди уже видела, и навряд ли её оскорбит жилет и мантия, которые будто бы капуста пожевала. Джеймс довольно быстро оделся, за вычетом того момента, когда он по ошибке сунул в одну штанину обе ноги и грохнулся на пол; звук наверняка был слышен в холле. Галстук повязывать не стал и забросил многострадальную вещицу на зеркальную дверцу шкафа.       Через непродолжительное время Джеймс, вместе со старостой, топтался возле кабинета Зельеварения, не осмеливаясь войти: и пережившему лоботомию было ясно, что его вряд ли станут хвалить за «отменную успеваемость» и «тщательное посещение занятий». Староста со скучающим видом следила за попытками Джеймса вернуть себе самообладание. Наконец, словно не выдержав, она произнесла:       — Слизнорт не умеет ругать. Так что не трясись.       — А может, я больше опасаюсь, что он меня отравит? Я же не был ни на одном его занятии!       Она небрежно передёрнула плечами:       — Будь вежлив. Не спорь. Выслушай всё, что он скажет. Это он любит. Когда его слушают. — На бледных губах мелькнула усмешка. — Ты доставил им много хлопот, Поттер. Теперь придётся отвечать. Но сомневаюсь, что тебя так просто отчислят.       — Обнадёжила так обнадёжила, — буркнул Джеймс, делая шаг к двери и кладя ладонь на дверную ручку в виде большой шипящей змеи. Вспомнил, что забыл. Обернулся к своей провожатой: — Как… как тебя зовут?       — Как будто в твоей ситуации это имеет значение.       — Так как?       Староста театрально-измученно вздохнула и ответила:       — Нарцисса Блэк.       «Блэк. Значит, какая-то родственница Сириуса», — сообразил Джеймс. В этом обстоятельстве было мало откровенного или невероятного: почти всё чистокровные волшебники, так или иначе, состояли в родстве. А уж Блэки — и подавно. Но почему-то это открытие его задело. С Сириусом Джеймс познакомился ещё на вокзале Кинг-Кросс и сразу уверился, что найдёт с ним общий язык. Он этого желал, как младенец порой желает пёстрого воздушного змея и клянчит его у родителей, потому что такого больше ни у кого нет. Блэк ему приглянулся: бойкий, нахальный, но при этом — уже в одиннадцать — обладающий непомерным самомнением; в любом другом ребёнке королевские повадки могли бы отпугнуть, но только не в Сириусе.       Джеймс легонько погладил диковинное украшение на ручке и отдёрнул пальцы. Раздвоенный язык змеи зашевелился, а витиеватый узел из бронзы, имитирующий узором чешую, расплёлся. Дверь отворилась.       — А-а, Поттер! Проходите, я давно вас жду!       Нарцисса громко хмыкнула за спиной, напоминая, что он всё изображает воздействие чар «Остолбеней». Джеймс, поколебавшись, зашёл внутрь.       Профессор Слизнорт сидел за секретером. Заметив посетителя, он захлопнул внушительного размера фолиант и проворно, в одно движение руки, спрятал под стол бокал с чем-то бордовым и поднялся с места, но только для того, чтобы указать на одно из кресел, обложенных атласными подушечками.       — Прошу вас сюда, пожалуйста, будьте так любезны.       Джеймс не стал противиться и опустился на сиденье, хотя и чувствовал себя до ужаса некомфортно в просторной комнате, предназначенной для отдыха. Мебель и прочие безделушки совершенно не сочетались друг с другом. Создавалось впечатление, что сам по себе каждый элемент декора: хрустальная ваза, картина с пейзажем скал, тяжёлые портьеры с геральдическими лилиями (даже бабушка Агата от таких избавлялась, поскольку их обожали докси) — несёт какую-то ценность, но вместе они свидетельствовали лишь о посредственном вкусе, который усугубляла непреодолимая тяга к роскоши.       — Прошу простить, у меня здесь небольшой беспорядок, — пробормотал Слизнорт, ровняя стопку исписанных листов пергамента на столе. — Я, знаете ли, недавно вышел с больничного и не успел ещё привести всё в должное состояние. Знаете, вам повезло, Поттер. Крупно повезло! Вы почти ничего не упустили: у вашего курса было всего два занятия со мной. Так что ваш маленький «бунт» ничего не испортил. — Он натянуто рассмеялся. — Вы ведь нас не покинете? Было бы крайне неосмотрительно…       — Извините, профессор. Я н-не совсем вас понимаю.       — Ну, вы же планируете начать ходить на занятия, Поттер? Дамблдор попросил меня поговорить с вами. Сказал, что Вы должны Слизерину пятьдесят очков. До конца года.       «Это что ещё за новые правила!» — хотел воскликнуть Джеймс, но удержался. Он смирился, что не покинет стен Хогвартса; смирился, что судьба раз за разом над ним подшучивает. Но это?       — Так вот, Джонни, на моих занятиях…       — Джеймс, — машинально поправил Поттер, опуская глаза и почти не слушая.       — Да-да! Так вот, Джеймс, на моих занятиях получать баллы легче лёгкого, поэтому я надеюсь, что вы воспользуетесь этой возможностью. Возьмите конспекты у кого-то со своего факультета. Перепишите и сдайте мне ко вторнику. Получите свои первые пять баллов.       — Но у кого…       — Скоро у нас намечается небольшой тест, так что советую повторить все свойства и применение рогатых слизней и мандрагоры.       — Профессор, послушайте… Сэр! — перебил Джеймс, опасаясь, как бы его нагрузка не поравнялась с шестым курсом. — Послушайте, я не планировал ходить на занятия, и я не знаю, у кого брать конспекты.       — Как же? У кого-то из ваших друзей. Уверен, что у такого активного мальчика их должно быть много.       Джеймс не нашёлся, что на это ответить. Когда-то — да, он, без особых усилий, мог завоевать расположение почти любого ровесника: интуитивно найти подход, сделать комплимент, сдобрить всё это обезоруживающей улыбкой — рецепт дружбы был до смешного прост. Но, учитывая его клеймо нарушителя спокойствия и драчуна, кто отныне станет ему помогать? Найдётся ли безумец, который рискнёт пойти против убеждений целого факультета?       Когда Джеймс Поттер покинул кабинет Слизнорта, он был твёрдо убеждён, что, во-первых, в Хогвартсе он вряд ли задержится дольше, чем на год, а во-вторых, лучшее решение проблемы, особенно таких масштабов, как у него, это её отрицание. Или, точнее, заедание. Живот урчал не переставая. Джеймс направился в самое полезное место во всём замке, которое только мог подсказать ему отец. На кухню.       Эльфы трудились без устали. В комнате горела печь, и от её янтарного света маленькие человечки начинали походить на пчёлок, крутящихся в улье. По воздуху, подчиняясь умелым командам, плыли тарелки с остатками утренних закусок, кубки под тыквенный или смородиновый сок, соусники и ложки — как солдаты, марширующие не во вражеское пекло, а всего лишь в огромную раковину. Щётки принимались за пену и брызги, стоило грязной посуде приземлиться. Зрелище в каждой мелочи и в каждом уголке кухни представлялось Джеймсу занимательным.       Домовой эльф, которого звали Круппи, заметил незваного гостя первым; у существа были несоразмерно огромные уши с белыми кисточками и вздёрнутый нос. Вид его вселял такое благодушие и весёлость, что Джеймс понял: голодным он не уйдёт.       — Хотите рисовый пудинг? — пропищал Круппи, хватая Джеймса за руку и подводя к длинному столу. — А вот яблочный конфитюр, хотите?       — Благодарю вас!       — А почему-то маленький господин не приходил завтракать? — бойко спросил другой, пожилой эльф с бровями на всё лицо, смутно напомнивший мальчишке дедушку Генри.       — Я был у декана, — поделился Джеймс, хватая пирог с сырной начинкой. — Меня собираются отчислить.       — Вот те на! — взвизгнул излишне впечатлительный Круппи. — А из-за чего?       — Я подрался с одним… троллем.       Старый эльф покачал головой.       — Нет, юноша, так не пойдёт. Нельзя, что б вас отчислили. Да ещё и из-за тролля. Как же это так? Куда вы без образования?       — Ну, а что? Буду работать с вами, на кухне! У вас тут здорово!       — Оно может и так, но вы человек, вас никто не принуждает всю жизнь возиться с чёрной работой. Вы можете стать, кем захотите. Не-ет, вам нужно что-то придумать! Непременно надо!       — Да что тут придумаешь?       — Найдите себе друга, — весомо произнёс старый эльф. — Мало ли у вас там на Слизерине хороших-то мальчишек! Ведь не место определяет!       «Ну точно, вылитый дедушка Поттер», — подумал Джеймс.       А эльф, тем временем, продолжал, кажется, совсем о другом.       — …такой чудной мальчишка, но сразу видно, что хороший, и постель за собой сам прибирает, и тарелки после него всегда чистые. Странный, конечно, ну да с кем не бывает…       — Это вы про кого?       — Про вашего, про вашего… Точно знаю, что на Слизерине учится. Как же его… Круппи, не помнишь?       — Снейп его зовут, — ответил тот, щёлкая пальцами — ножи для масла нырнули в мыльную воду.       — Ага, точно, Снейп, я бы и сам вспомнил. Так вот, он очень умный! Он сказал, что корень мандрагоры хорошо мылится, что его можно использовать для соскабливания жира со сковороды. Я, когда услышал, сразу взялся так делать: прекрасно выходит!       Сковородки-щётки Джеймса не привлекали. А вот сам «умник» казался ему фигурой в высшей степени интригующей.       Он вспомнил.

* * *

      В библиотеке стояла не такая исключительная тишина, как в будние дни. Мадам Пинс отлучалась чаще — с чашкой сливочного какао и томиком волшебника-романиста подмышкой, предупредительно раздав указания: «Никакого чавканья, хрюканья, беготни по залу и прочего непотребного поведения!». Никто не знал, почему правила сформулированы именно так, но дети и не думали бастовать. У студентов, готовящих задание к понедельнику, была уникальная возможность переговариваться во время подготовки эссе и докладов. Правда, не намного громче, чем шелестеть страницами.       Солнечный мотылёк выпорхнул из окна и невесомо опустился на веснушчатую щеку; взмах крылышек — и он уже балансировал на кончике скрипящего пера. Перелетел. Стряхнул золотистую пыльцу на грязные от чернил ногти. Согрел тыльную сторону ладони.       Северус раздражённо размял запястье. Взглянул на Лили поверх книги. Он не просил: она составила ему компанию по собственной инициативе. «… Лилс замечательная, вы найдёте общий язык! Она просто чудо, вы должны подружиться!..» Ремус считал святой обязанностью заразить окружающих своими симпатиями. Не то чтобы Снейпу предоставили выбор: Защита от Тёмных искусств у Слизерина и Гриффиндора проходила одновременно, поэтому и домашнее задание было общим. Но одно дело — наблюдать со стороны, как Лили вместе с «шушукалками» ищет материал о полтергейстах, и совсем другое — лично терпеть её болтовню, словно в наказание за то, что он вовремя не выразил протест.       — …а если добавить в бодроперцовое зелье три перца вместо двух, то голова лопнет! Вот так вот — бум-бам! И всё!       Это была последняя капля.       — Эванс, — Северус оторвался от чтения, — может, Ремуса твои байки и забавляют, но я — не он. Так что удержи поток бессмыслицы до понедельника. Это так сложно?       — Зануда. — Лили наморщила нос. — Не понимаю, как он тебя терпит? Как Ремус тебя выносит? Я вот с тобой всего три минуты, а ты уже испортил мне настроение на месяц вперёд.       — Так не ходи за мной. Очисть мою карму.       — Мне порой кажется, что у тебя вообще нет чувства юмора!       — Отчего же, — лениво возразил Северус, — мне будет очень весело, когда ты провалишь первый тест по Защите.       — Ни-че-го я не провалю! Вот давай — спроси меня о чём хочешь, — Лили придвинула к себе раскрытый учебник Северуса, — вот например… О, что тут у нас!       Северус торопливо захлопнул книгу, едва не прищемив ей палец.       — Не твоё дело.       — Это не для нашего урока. Для шестого курса, да? Идёшь по ускоренной программе? — Во взгляде Лили появился лукавый огонёк. — Расскажи мне, Сев!       — Мне нечего тебе рассказывать… Лилс.       Перебросив ремень сумки через плечо, Северус поднялся со стула.       — Что, ты вот так вот просто уйдёшь?       — Да. Но уговор в силе. Провалишь тест — и я продемонстрирую своё чувство юмора.       Северус уже собирался победоносно удалиться, но отвернулся от Лили и чуть не столкнулся с Джеймсом Поттером; мальчики одновременно сделали шаг назад, точно пропуская друг друга, но в дальнейшем оба не шелохнулись. Джеймс неловко замер, держа в руке надкушенный шоколадный маффин. Он приоткрыл рот, очевидно, собираясь что-то сказать или объяснить. Но затем передумал.       К собственному удивлению, Северусу вдруг захотелось, чтобы вернулась мадам Пинс и задала взбучку студенту, притащившему десерт в библиотеку. Не ради злорадства — чтобы избавиться от возникшей так некстати паузы.       — Ты ведь Поттер? — щегольнула «прозорливым» замечанием Лили.       Джеймс вытер перепачканные губы и дружелюбно кивнул.       — Ну надо же! Без когтей и рогов! И совсем ты не такой страшный, как о тебе говорят!       — А обо мне уже говорят? — Джеймс обошёл стол и протянул новой знакомой ладонь, не занятую кексом. — Можно просто Джеймс.       Лили с охотой приняла рукопожатие.       — Лили.       Когда их пальцы — загорелые, шершавые и почти прозрачные, цвета слоновой кости — соприкоснулись, Северус почувствовал, как у него неприятно скрутило живот.       Его присутствие было лишним. А впрочем, разве он сам недавно не собирался уходить? Пора бы.       — Дурная слава тоже слава, да, Поттер? — Снейпу потребовалось полминуты, чтобы смекнуть, что он ненароком озвучил собственные мысли.       Джеймс нисколько не обиделся       — Тебя я знаю, — сказал он, — с одного факультета как-никак! Ты Северус, да? Умник-Северус. У нас как-то не очень задалось в поезде, и это, наверное, я виноват.       — Поразительно точное наблюдение.       — Ты не подумай… я совсем не так плох! То есть… — Джеймс, видимо, ещё слабо представлял, что именно планирует сказать, но сдаваться не собирался. — В общем, — он вздохнул, храбрясь, — есть ли… шанс, что ты перестанешь меня ненавидеть?       Брови Северуса медленно поползли вверх: такого он не ожидал. Да и никто во всей вселенной не мог ожидать чего-то подобного.       Джеймс просит прощение? Неделя в Хогвартсе настолько его сломила?       — Это ведь ты тогда позвал старосту Слизерина. Чтобы он меня успокоил.       Фраза Джеймса заставила Северуса внутренне вздрогнуть; благо, с контролем мимики у него никогда проблем не возникало.       — Не понимаю, о чём ты, Поттер.       — Да брось! Я не такой идиот, каким ты меня считаешь!       — Ты даже не в курсе, каким я тебя считаю. — Наверное, да, — легко согласился Джеймс, приближаясь к Северусу и засовывая в рот последний сдобный кусочек. — Так или иначе, — Джеймс вытер руки о полы мантии, — мне нужна твоя помощь. Точнее, твои конспекты с занятий.       Вот и объяснение. Северуса охватила странная смесь отвращения и апатии.       — Нет.       — Пожалуйста?       — Нет.       — Да ладно тебе, Сев, — вкрадчиво обратилась Лили. — Чего тебе стоит?       — Чего мне стоит! — воскликнул Северус с нарастающей злобой. — Такие, как вы, ничего не могут сами! Используют других, чтобы показать себя, чтобы… чтобы…       Резко оборвав свою речь на этом внушающем «чтобы», Северус развернулся, и устремился к выходу из библиотеки. Возле дверей случайно задел мадам Пинс, которая несла связку журналов о «последней моде на остроконечные шляпы». Едва не сорвавшись на крик, женщина бросила в спину мальчику: «Невоспитанный!».       Северус не намеревался возвращаться. Внутри него бурлила ярость. Досада.       Почему таким, как Джеймс, всё сходило с рук? С чего они взяли, что перед ними, как перед королями, плебеи должны падать ниц и исполнять любые их желания? Что за самомнение! А Лили? Разве она слепа? Северус пожалел, что не может обсудить наболевшее с Ремусом; важность друга как слушателя он по-настоящему оценил только сейчас, когда рядом того не оказалось.       Северус вспомнил о матери. Она не писала ему ни разу, и беспокойство не покидало Северуса. Что происходило дома? Может быть, Айлин больна?       Картины, одна страшней другой, сменяли друг друга в воображении ребёнка. И никаких, совершенно никаких возможностей связаться с Айлин. Это душило ещё сильней, и порой Северус просыпался посреди ночи оттого, что ему виделось окровавленное и измученное лицо Айлин, которая робко повторяла: «Это ничего, милый мой… Это так… пустяки…».       Спустившись в восточное подземелье и пройдя двенадцать ярдов, Северус дотронулся до заветной каменной стены, увитой резным серебристым плющом. Из неё, как обычно, раздался скорбный голос:       — Паро-о-оль?       — К чёрту…       — Прошу проще-е-ения?       — Я сказал: «Кровь превыше всего».

* * *

      Ученики ждали воскресный вечер. Он, после ознакомительной недели в Хогвартсе, обещал мирные и беззаботные посиделки в гостиных. Слизеринцы разбились на группы по три-четыре человека и, потратив некоторое время на выяснение того, чья очередь сегодня занимать самый большой стол, принялись развлекаться по мере своих сил: волшебные шахматы, плюй-камни, покер-перевёртыш¹ — то, на что хватало фантазии одиннадцатилетних беспризорников, опьянённых отсутствием родительского контроля.       Тому, что Джеймса среди присутствующих не было, никто не придавал значение — ровно до тех пор, пока он не объявился на пороге общей комнаты. Оживлённые пререкания игроков стихли; по углам разнёсся слабый шепоток. Джеймс слышал всё. Он оглядел собравшихся: Северус с ногами забрался на зелёный плюшевый диван, листал толстую энциклопедию и старательно притворялся, что в гостиной ничего не изменилось. Сквозняк, только и всего.       Джеймс приблизился к хмурому однокурснику и протянул учебник в чёрном переплёте.       — Ты забыл. В библиотеке, на столе.       Северус поднял голову с видом мертвеца, которого оторвали от вечного отдыха, и резко выхватил книгу из чужих пальцев.       — Очень любезно, Поттер. Вот только, увы, она не моя.       — А чья же?       — Одного растяпы с шестого курса, который не следит за своими вещами.       — Ты её… стащил?             Северус, не переставая глазеть на Джеймса со снисходительным любопытством, скривил губы и не ответил.       — Мы можем поговорить? — Джеймс с каждой секундой чувствовал себя всё менее уютно. Он пересёкся взглядами с мрачным Розье. Понизил голос. — Наедине.       Северус помолчал. Раздумывал. Что-то мелькнуло в его лице: не то озарение, не то азарт.       — Хорошо. — Северус отложил справочник и встал с дивана. — Пойдём. — И звонко добавил: — Не будем мешать нашим дорогим однокурсникам.       Как только мальчишки оказались один на один, в мужской спальне, Северус закрыл дверь, достал из кармана палочку и сделал витиеватый жест. Воздух вокруг них содрогнулся от невидимой вибрации.       — Какого… Что это было? — Джеймс осмотрелся, желая заметить какие-либо изменения.       — Не увидишь, — верно оценил реакцию Северус. — Я всего лишь запечатал вход. Не хочется, чтобы они подслушивали. А они будут.       — Ого! Всё настолько серьёзно?       — Да-да, ты же теперь знаменитость…       — Да нет, я про твою паранойю!       Северус обернулся к спутнику; глаза его грозно сверкнули. Он ловко вернул палочку на место и скрестил руки на груди.       — Выкладывай, Поттер. У тебя две минуты.       Джеймс понял: с Колючкой лучше не шутить, риск получить в лоб срикошетившее заклинание был чрезвычайно велик. Он прочистил горло и перевернул воображаемые песочные часы:       — Северус, — вышло всё равно хрипло, — я… не набиваюсь тебе в друзья. Мне это не нужно, так как ты, вроде, неприятный тип и всё такое… Но ты умный. Лили сказала, что ты почти гений! И мне правда нужна твоя помощь. Если я не верну вашему… — Джеймс запнулся, — нашему факультету пятьдесят очков, меня выгонят из Хогвартса! Я говорил со Слизнортом, и вариантов у меня немного. Поэтому я прошу тебя помочь мне со всем упущенным материалом. Догоню программу — и обещаю, больше никогда не стану к тебе лезть. Слово Поттера.       — Ладно.       Джеймс не успел отреагировать должным образом, так как готовился услышать: «В следующей жизни, Поттер! Иди ты, Поттер!». Поэтому, когда смысл ответа дошёл до его мозга, он смог выдавить из себя лишь жалкое:       — Тысяча гремлинов…       — Именно, Поттер, — Северус упивался реакцией, — я согласен. У тебя есть сова, не так ли?       — Да, сипуха Соверен, — растерянно подтвердил Джеймс.       — Она должна будет отнести моё письмо. Домой. Идёт?       Письмо. Всего лишь письмо.       Что-то подсказало Джеймсу: цена за чужие конспекты совсем ничтожна. Он ожидал немыслимых условий, публичного унижения или чего похуже. Но почта? До смешного символическая плата. А значит, у тщедушного зазнайки с огромным носом и кислым характером сохранилась хотя бы капелька сострадания к чьей-то непростой ситуации. Возможно, и благородство порой стучалось в его сердце. Джеймс хотел в это верить. Видит Га́дес, он действительно хотел убедить себя, что среди его нынешних сокурсников со Слизерина есть тот, с кем он бы мог быть если не полностью откровенным, то хотя бы честным — на определённом уровне.       Джеймс держал в уме, что альтруизм Снейпу едва ли свойственен: такие, как он, скорее замаскируют под него тайные мотивы. Но копаться в этом Джеймс не имел никакого желания. Поэтому произнёс лишь требуемое: «Идёт».