Им вторило эхо

Я таил его в тиши В глубине своей души… Уильям Блейк

      «И ярость принц в душе своей смирил, решив, что на глупца сердиться глупо…» Эдварда Спенсера он впервые услышал из уст Ремуса. Они тогда сидели под дубом у реки, укрытые от летнего зноя его тенью; рубашки обоих намокли, а на носу Люпина проступили бледно-оранжевые веснушки. Он читал. Голос, обычно не по-мальчишески высокий и бесцветный, теперь исходил откуда-то из живота — звенел, наливался силой с каждым произнесенным словом. Иногда даже казалось, что Ремус нарочно выделяет отдельные велеречивые фразы, чтобы впечатлить друга. И у него получалось. Северус, старательно притворяющийся, что дремлет, разлепил один глаз. Потом второй. И вот он уже подсел ближе, чтобы не пропустить ничего важного. Поэма была как раз в духе Ремуса: подвиги, рыцари, прекрасная дама. Хотелось верить, что она не рыжеволосая. «И ярость принц в душе своей смирил…» Мелодичный стих превратился в наказание, в навязчивую галиматью, от которой Северус не мог избавиться, словно она была клеймом, выведенным на затылке, чуть повыше шеи. Он Принц. И он сгорал от ярости. От чёрной ненависти, которая не давала покоя. Дважды Спенсер оказался прав, а вот с третьим — полный провал: не получалось у Северуса простить обиды. Святой бы не смог, а он и подавно.       Большой зал готовили к Хэллоуину заранее. В небе, где кометы рисовали золотыми хвостами сложные фигуры, вместо привычной луны, похожей на начищенный гонг, повисла, шутки ради, большая тыква с глупой широкоротой рожей. Стайки летучих мышей, сделанных из бархатной чёрной бумаги, носились над столами или делали петлю над тарелками, заставляя пищать особо пугливых девчонок. Профессор Флитвик взмахивал коротенькими руками и дирижировал сотней фонариков-хамелеонов. Каждый из них переливался всеми оттенками фиолетового и розового. Профессор то и дело приговаривал: «И о-опле! Выше! Выше! Так держать!» — не обращаясь ни к кому конкретному, а скорее просто для того, чтобы работа спорилась быстрей.       Северус выковыривал опилки, заботливо засунутые кем-то в банановое желе и чесал раздражённую ладонь. Он почти соприкасался локтями с Джеймсом, листающим конспекты и ничего не замечающим вокруг: практическое занятие по магической зоологии, о котором сообщил профессор Кеттлберн, подействовало на него отрезвляюще, и то, что он столь серьёзно отнёсся к задаче, Снейпа немало удивляло. Он не привык видеть неисправимого тунеядца и раздолбая сосредоточенным. Джеймс, в очках с блестящим серебристым ободком, с невообразимым беспорядком на голове, который он, казалось, устраивал каждое утро нарочно (хотя правда была в том, что сон его всегда был беспокойным), выглядел теперь как обыкновенный заучка, пускай иллюзия таяла, стоило ему освободиться от компании Северуса и убежать на квиддичное поле.       Сейчас он был здесь, и Северус открыл рот, чтобы… пожаловаться? Поссориться? Сказать: «Из-за тебя, идиот, меня достаёт однокурсник, а я лучше сдохну, чем позволю защищать себя»?       Его разногласия с Эваном, если это, конечно, можно было так назвать, достигли своей высшей точки ещё на прошлой неделе. Он лечил укус паука. Паука Эвана. Без целителей: шумиха и причитания его не привлекали. Домовой эльф Круппи щедро помог отыскать все необходимые ингредиенты для мази, с тех пор Северус и стал опускать один рукав, прихватывая его изнутри пальцами, чтобы никто — особенно Джеймс — не увидел того, что он старательно прятал.       Уже произнесённое «Поттер» заставило соседа поднять взгляд. Северус, ругая себя, поменял план на ходу:       — Проверить тебя?       Джеймс смотрел недоверчиво.       — Ну давай, — согласился он, придвигая учебник.       — К какому классу относятся болотные фонарики?       Размышления Джеймса длились меньше секунды.       — Призраки.       — Где они обитают?       — На болотах.       — Это следует из названия. Я спросил конкретно.       — Ну-у, в местах с… высокой влажностью и…       — И кислой почвой, — ответ прозвучал от Ремуса. Он подошёл к ним, как только съел завтрак, но мялся, не решаясь заговорить и тем самым навязать свою компанию. Наконец, случай представился. Вежливо улыбнувшись, Ремус спросил: — Могу я присесть?       — Твой староста позволит? — ехидно полюбопытствовал Северус.       — Позволит. Договориться с Фрэнком проще, чем с…— Ремус быстро скосил взгляд на стол старшекурсников, где восседал Малфой; его худое продолговатое лицо при звёздном освещении казались совершенно бескровным, а нос острым, как у каменной статуи, —… с вашим.       Северус выдавил понимающую ухмылку.       — Ты же знаешь, злить Люциуса — одно из любимейших моих развлечений. Только отвечать, если что, будешь ты. Понял?       Ремус пожал плечами и присел на свободный стул. Его присутствие моментально расслабило Джеймса: они прекрасно ладили с самого знакомства. Ребята отвлеклись от зоологии, стали болтать на случайные темы. И Северус не препятствовал. В конечном счёте, потеряв нить учебной беседы, трое студентов решили сыграть в шахматы. Люпин вскочил и унёсся за своим сокровищем — уговаривать дважды его по этому поводу никогда не приходилось. Джеймс согласился составить ему партию. Северус же довольствовался ролью судьи, поскольку его гордость уязвляли постоянные проигрыши.       Шахматы Ремуса, доставшиеся ему по наследству, отличались от тех, в которые играли другие ученики. Куда более красивые: вырезанные из слоновой кости, тяжёлые, у коней вместо глаз были вставлены чёрные полудрагоценные камни. А вот чехол — старенький, из дерева. Ремус часто играл белыми. Он их просто любил, однако это не мешало Северусу долгое время подозревать друга в защите от проигрыша какими-то семейными чарами, что, разумеется, не соответствовало действительности. Пришлось согласиться — младший из Люпинов всего лишь хорошо играл.       — А вы знали, что у магии есть только один цвет — белый? — Ремус взвесил в руке съеденного слона. Фигурка дёргалась и трубила в хобот, не желая сдаваться на милость врагу — без пяти минут победителю.       — Что за бред! — вспылил Джеймс, с тревогой разглядывая поредевшее шахматное поле. В общем-то, он догадывался, на что шёл. — Все знают, что бывают заклинания разных цветов. Синее, жёлтое, красное… ну красное точно есть!       — Ремус прав, ваша светлость.       Сделав сомнительный ход, Джеймс развернулся к Северусу.       — А доказательства?       — Доказательства самые простые. Скажи-ка, Поттер, какое заклинание появилось самым первым?       — Самым? — Джеймс растерялся и зачем-то перечитал название учебника по уходу за магическими существами. — Может… хм, да это когда было-то! Может, боевые чары? Что-то такое?       — Почти угадал.       — Правда?       — Нет.       — Северус! — упрёк Ремуса раздался почти одновременно с криком Джеймса.       В тот же момент прямо из стола вынырнул полу-прозрачный юноша. Это был Уолли.       В библиотеке замка существовали места, где правила мадам Пинс «притворись демимаском»¹ теряли силу, и одним из них была секция магических растений и грибов, в которую библиохранитель старалась не заходить. А всё из-за призрака Уолли. Не сказать, чтобы этот малый отличался совсем уж дурным нравом. В конце концов, тем, кому довелось хоть раз пересечься в школьных коридорах с Пивзом или в женском туалете с Миртл, было с чем сравнивать. У вечного старшеклассника Уолли наблюдался лишь один заметный недостаток: никто во всей магической Британии не любил задавать такое количество абсурдных и пустых вопросов, как он. Однако Северуса, Джеймса и Ремуса это не смущало. Библиотека была единственным местом, где они могли встретиться на «нейтральной территории» и вдоволь пообщаться, не опасаясь, что кто-то из однокурсников станет досаждать.       Джеймс с позволения Северуса и благословения Ремуса проник в тесный мирок, где границы факультетов размывались и где каждый мог быть тем, кем ему хотелось.       Обычно Уолли не покидал место своего обитания; лишь иногда, когда приступ меланхолии заставал его врасплох, он мог посетить и Большой Зал. Как теперь. Призрак — кругленький, сутулый, усыпанный прыщами, с видом человека, умершего от недостатка кислорода, — осмотрелся. Его внимание привлекла шахматная доска, в которой он увяз по пояс.       — Уже проиграл? Почему ты постоянно проигрываешь?       — Не твоё дело, — буркнул Джеймс, выдёргивая клетчатое поле из тела призрака. — Лети и читай про свою плесень!       Уолли принял решение обидеться. Он раздул ноздри и сдвинул брови, походя на фосфорного быка.       — Я был лучшим учеником в школе, да будет вам известно! Сколько свойств у яда акромантула? Я знаю! Где водятся клубкопухи? Я знаю! Сколько нужно держать на огне смесь из перечной мяты и иглы дикобраза для получения эйфорийного элексира? Я знаю! В мире нет ничего, чего бы я не знал! Вот так как-то! Я бы сдал ЖАБА на высший балл…       — Теперь уже не сдашь, — резонно заметил Северус.       — Ах ты! Да как ты!..       Если бы у призраков могла случиться глубокая кома от нанесённого оскорбления, то именно это бы и приключились с Уолли. Как облака светло-зелёного пара, он влетел под самый потолок и сел на невидимый стул, скрестив руки.       — Не обижайся, — мягко обратился к нему Ремус, — не обижайся, Уолли, прошу тебя! Они просто не так выразились!       — Вы мне завидуете, — изрекло приведение и кивнуло в такт своим словам, словно что-то окончательно решило для себя. — Ну, ничего-ничего, когда-нибудь вы тоже, если повезёт, станете такими же умными, как я!       — Жду не дождусь, — пробубнил Джеймс.       Уолли, сделав кувырок назад, провалился сквозь стену. Поттер, зарывшись пальцами в курчавые волосы, уронил подбородок на стопку учебников рядом с доской, по квадратам которой метался несчастный чёрный король.       Ремус осторожно шепнул: «Мат», — точно ругался, и черкнул на листке бумаги третий крестик.       Джеймс выпутал ладонь из кудрей и протянул сопернику. Они обменялись рукопожатиями.       — Гомункуловые чары!       Северус ударил ладонью по столу. Разнородные фигурки покатились, посыпались на пол, а Джеймс, шипя и ругаясь, нырнул вниз, чтобы подобрать их.       Некоторые слизеринцы обернулись на шум, и все, как один, разглядывали «чужеродного» Ремуса.       — Самое первое заклинание — гомункуловые чары, — повторил Северус, приподняв краешек скатерти, за которой шевелился однокурсник.       Ремус согласно закивал.       — А-а, те, которые наложены на шахматы? — уточнил Джеймс. Из-под стола появилась его рука, сжимающая пригоршню чёрно-белых пешек. — Да?       — Да! — подтвердил Ремус. — Это индийские маги придумали. Оно помогает отслеживать людей. До этого волшебники, они просто использовали выбросы магии. Им было неважно, для чего. И они не могли быть уверены, что всё сработает так, как надо. Но тогда, в пятом веке, людям нужно было отслеживать рабов — у них были, знаете, свои касты, для волшебников. Тогда и появились специальные чары. И тогда же выяснилось, что их цвет — белый!       Две королевы лупили друг друга — Поттеру пришлось их разнимать.       — А как же тёмная магия? Как с ней быть?       — Тёмная — это преломление белой. Это не свет, это его поглощение, — разъяснил Снейп. — Она не менее сильная, просто… она не всем даётся. Для того, чтобы изменить саму суть изначальной магии, требуется много сил!       — Ты сейчас во мне дыру просверлишь своим сияющим взглядом! — Джеймс, пыхтя, захлопнул крышку футляра. — Собираешься её изучать, да? Ты настолько псих?       — Постараюсь не тревожить твою нежную душу, Поттер.       — Это не шутки! Ты же в курсе, что это опасно?       — Волнуешься за меня?       — Северус имеет в виду, — вмешался Ремус. — Что иногда — только иногда! — тёмная магия может пригодится. Особенно мракоборцам. Врагов их же оружием, как-то так.       — Ясно. А эти… гомункуловы чары, они сложные? — спросил Джеймс.       — Не сложнее того, что проходят на пятом курсе, — ответил Люпин. — Но…       — Но, если постараться, можно освоить и раньше, — закончил за него Северус.       Джеймс восторженно напружинился.       — Сколько возможностей!       Беседа плавно потекла в приятном для мальчишек русле, а центральной темой стали чары древнейших стран мира.       Ремус самозабвенно пересказывал легенды Востока (особенно ему нравились сказания Китая и островных государств); Северус же оказался сведущ в вопросах проклятий и наговоров. Кто-то упомянул Банши — остальные с охотой подхватили и эту детскую страшилку, приводя в пример другие: те, что они слышали от родителей. Живая арфа. Волосатое сердце. Плотоядные садовые гномы.       Идиллию нарушила почта.       — Джеймс! — Вильгельмина Белл, первокурсница Слизерина со смешным коротким «ёжиком», дёрнула Джеймса за рукав. Затем ещё раз. — Эй!       — Да что? — Поттер обернуться.       — Твоя сова!.. Ой, а ты здесь откуда? — возмутилась Белл, запоздало увидев Ремуса.       — Соверен!       Джеймс вскочил и задрал голову. Северус тоже приподнялся с места.       Большая белоснежная сипуха описала плавный круг и приземлилась на спинку стула. Джеймс обернулся и потрепал птицу по перьям; та сощурила раскосые чёрные глаза. Затем мальчик развязал узелок на её лапе и достал из специального почтового мешочка маленькую посылку и два конверта. Северус напрягся. Один, судя по штампу, прибыл из Коукворда.       Ладонь горела так, что хотелось искусать её до крови.       — Это мой, — Джеймс отложил коробку из толстого картона и письмо с красной печатью. — А это, — он придвинул к соседу замызганный конверт, — тебе.       Северус быстро и жадно вцепился в своё послание, так, что Поттер едва успел отдёрнуть руку, и неровно разорвал конверт.       Текст с сильным наклоном вправо, с крупными вензелевыми заглавными и почти нечитаемыми строчными буквами обрушил на него такое неописуемое страдание, такую тоску и трепет, что они казались почти наслаждением.       Айлин Принц… Мама…

«Дорогой мой Северус,

      Я надеюсь, что ты не обижен на свою нерасторопную мать. Я не могла писать тебе прежде: нужно было скопить кое-какие деньги на пергамент и перья. Хочу знать, как твои учебные будни. Пиши мне обо всём, даже о незначительных мелочах. Работает ли то заклинание от выведения пятен? Если нет, попробуй приготовить простой настой из белой шелковицы и лаванды. Должно облегчить процесс. Я скучаю, дорогой. Ты даже не представляешь, насколько. Знаю, мы с тобой договорились, что не лжём друг другу, потому я обязана рассказать тебе о недавних событиях, дабы не мучить себя и тебя.       Твоего отца сократили на производстве. Неделю назад. Ситуация пока неопределённая и неустойчивая, но я верю, что мы справимся. Возможно, я договорюсь с небольшой лавкой в Вустершире и стану посылать им свои рецепты и зелья. Я не вправе заставлять тебя, но если ты сочтёшь это удобным для себя, мистер Хардман просил передать, что вполне готов взять тебя во временные помощники в свой магазин. Как бы ни был силён твой первый порыв, обдумай его предложение. Оно пришлось очень кстати. Как уже писала, я вовсе не настаиваю. Писала ли, что скучаю? Конечно, но мне хочется это повторить. P.S. Я прислала тебе сувенир от нашего старого-доброго друга.

Твоя мама, Айлин Снейп».

      Северус вытряхнул из конверта два спелых жёлудя с веточкой и дубовым листом.       — Северус?       Северус вздрогнул и посмотрел на Ремуса. Выражение друга красноречиво подтверждало, что ему всё известно. Или почти всё. У некоторых людей странная предрасположенность к «отгадыванию» причин чужих душевных смятений. То ли эмпатия, то ли легилименция.       — Как ты? — Ремус стрельнул глазами на больную ладонь Снейпа. Незаметно для увлечённого читающего Джеймса. — Что с твоей рукой?       Скромность и бесцеремонность сочетались в нём подчас самым фантастическим образом.       Северус встал из-за стола.       — Я ухожу.       Джеймс всполошился:       — Что? Куда?       — Я не обязан перед тобой отчитываться, Поттер, — холодно отчеканил Снейп. — Если у тебя не хватает мозгов не спрашивать всякий бред, это не моя проблема.       — Да что с тобой?       — Просто оставь меня в покое!       Лицо Джеймса из изумлённого сделалось злым.       — Ну и пожалуйста, — выплюнул он с каким-то ложным наслаждением и снова уткнулся в письмо.       Ремус продолжал буравить друга осуждающим взглядом. Снейп отвернулся, чтобы больше не терпеть этой «второй шахматной партии». В ней он не даст Ремусу одержать верх. Пусть даже не мечтает!       Северус вышел из Большого зала. Мысли путались, как колючие шерстяные нитки. Строки из письма, случайные «в чём смысл?» и «какого чёрта?», стихотворение Спенсера. Гори оно в аду… Он убьёт Розье. И всё станет хорошо. А на зимние праздники он вернётся домой и убьёт ещё и своего отца. Да, вот так. Довольно! Сколько бы Айлин не сглаживала картину произошедшего, используя термин «сократили», правда состояла в другом. В том, что его со скандалом выгнали, и теперь мать вынуждена спасать семью от голодной смерти, почти задаром отдавая бесценные рецепты.       В толпе студентов Северус вдруг с неудовольствием отметил, как он мал ростом. На первом этаже всегда была давка, шум тонких детских и ломающихся подростковых голосов.       Два жёлудя и дубовый лист перекочевали к нему в карман, будто оберег.

* * *

      Ученики-первокурсники, до этого толпившиеся в узком коридоре, как по команде рванулись к подошедшему волшебнику. Хаотичным и шустрым передвижением дети ненамеренно походили на россыпи красных сигнальных искр — заклинание, которое им полагалось учить. Имитация вышла уж очень достоверной. Человек возрастом чуть за тридцать, высокий и худощавый, не в мантии, но в костюме кофейного цвета приблизился к ним, поправляя шейный платок с бирюзово-серыми ромбами и сжимая подмышкой одну единственную книгу. Правая часть его лица отличалась от левой: от щеки до подбородка тянулось шершавое и тёмное, как сажа, пятно, похожее на месяц. Это был ожог. Никто не знал, откуда он взялся, однако ходили упорные слухи, будто на Лестера чихнул дрессированный дракон.       — Здравствуйте, профессор Лестер! — хором пропели гриффиндорцы. В эту короткую минуту между ними было полное согласие.       Тот, к кому они обращались, провёл ладонью по кривой бородке, пряча улыбку, которая так просилась в этой ситуации.       С начала учебного года кабинет нового преподавателя Защиты от тёмных искусств стал местом всеобщего паломничества. А сам Ирреалус Лестер — фаворитом среди студентов, для которого они выделили особый укромный уголок в зачерствелом от бесконечной зубрёжки сердце. Так всегда случалось. На каждую Макгонагалл, бравшую не симпатией, но уважением и трепетом перед безукоризненным почерком на полях классных работ, приходился один новичок. Так их называли. Новичок. Они не задерживались дольше, чем на девять месяцев. Не успевали стать своими, несмотря на попытки: путали расположение залов и комнат с закономерным постоянством, из-за чего обращались за помощью к самодовольным старшекурсникам; всё ещё смущённо улыбались, невзначай коверкая имена детей; робко сообщали об оценке «Слабо» («Тролль» они старались не использовать из соображений дружелюбия и щедрости). Их любили, в особенности, за последний пункт. Ирреалус Лестер, хоть за ним и закрепилась липучая кличка «новичок», не походил на своих предшественников. Уже тем, что ему оказалось под силу сломать правило один год — один преподаватель. Всё было проще, чем считалось изначально. Два года назад мистер Лестер принял участие в безумной и, как многие полагали, прóклятой эстафете. Завоевал авторитет. И исчез, чтобы вернуться вновь, сменив на этом посту очередного бедолагу.       Лестер оглядел толпу, кажется, производя несложные математические вычисления.       — Это все?       — Все! Все! — зашумели с разных сторон.       — Что ж, извольте.       Кабинет, выделенный для Ирреалуса, походил на ящик фокусника в цирке-шапито: внутри больше, чем снаружи. Разве что белого испуганного кролика в ней никто не прятал. Метафора ли, случайность, но комната действительно поражала размерами, которых нельзя было заподозрить у крошечной, с низкой притолокой, двери. Много пространства, не занятого книжными шкафами и навислыми полками; вместо обычной люстры — сложная конструкция, напоминающая переплетёные стебли со стайками мотыльков; перламутровая краска и комнатные растения у окон, похожих на соты. Ни парт, ни стульев, только огромная доска, занимавшая всю противоположную от входа стену.       Профессор обернулся к собравшимся и деловито закатал рукава.       — Наше сегодняшнее заклинание, господа, я очень люблю. Говорю без смущения! Кто мне ответит на вопрос: как в древних волшебных представлениях актёры создавали эффект нечеловеческого голоса?       Поднялись лишь две руки.       — Извините, мисс Эванс, вы уже отвечали на прошлом уроке. Прошу вас, мистер Люпин.       Лили быстро показала язык Ремусу, и тот без запинки произнёс:       — С помощью заклинания Вокс новис².       — Прекрасно, прекрасно. А какое отношение оно имеет к нашему уроку? Как же оно поможет нам защититься от негативного магического воздействия?       — Они помогают отпугивать.       — Например?       — Например, — Ремус посмотрел на свои ботинки, словно подумывал перевязать шнурки, — оборотни не любят голос пикси. Он их… раздражает.       — Прекрасный пример, — похвалил профессор. — Что ж, как вы уже догадались, сегодня мы практикуем именно это заклинание. Ваша задача, господа, будет предельно простой — разбиться на пары и попрактиковаться друг с другом. Однако помните, что двух слов недостаточно! Вы должны очень хорошо представлять, какой голос вы пытаетесь изобразить.       Лестер навёл палочку на своё горло и чётко проговорил:       — Вокс новис.       В следующую секунду дети услышали высокий неприятный визг.       Многие в ужасе зажали уши.       — Русалка, — коротко пояснил профессор.       «И почему если в паре, то именно с Блэком?! — досадливо подумал Ремус, когда их распределили. — Это что, моя личная неизбежность?».       Сириус тоже не пребывал в восторге от своего напарника. Он перекатывался с пятки на носок и тихо насвистывал себе под нос.       — Это гимн магической Британии? — спросил Ремус.       Сириус перестал свистеть.       — Всё-то ты знаешь.       Ремус прочистил горло.       Как на такое реагировать? Как вообще реагировать на Блэка? Он достал свою волшебную палочку.       Сириус поступил так же.       — Кто начнёт? Давай ты, — уступил он.       Успехи наметились у них обоих лишь с четвёртой-пятой попытки. До этого всё, что вырывалось их рта — невнятное хрипение или писк. Ремус следил за тем, как Блэк в очередной раз говорит заклинание.       — Вокс новис! Вокс новис! Во-окс но-овис! — Его голос менялся едва заметно: что-то происходило с тембром, будто кто-то водил пальцем по виниловой пластине.       — Кого ты пытаешься изобразить? — сочувствующе поинтересовался Люпин.       — Горного тролля.       — По-моему, ты что-то делаешь не так.       — Да неужели? — огрызнулся Сириус. — Ну так покажи класс! Давай-давай! Или силёнок хватает только на стукачество?       — Ладно. — Ремус направил кончик палочки туда, где находились его голосовые связки. Кого бы представить? Он уже пытался и с лукотрусом, и с драконом, и с гриндилоу. Нужно было что-то особенное. — Вокс новис!       С губ Ремуса сорвалось пение, похожее на прикосновение к струнам арфы и журчание воды. Дети и профессор Лестер обернулись. И замерли на добрые пару секунд, пока чары не иссякли. Люпин шумно выдохнул (до этого он отметил, что, кажется, не дышал вовсе) и увидел, что на него уставились шестнадцать пар глаз. Кто-то громко перешёптывался:       — Феникс!       — Разве?       — Как красиво! — восхитилась Лили.       — Точно феникс.       — Да, феникс, — подтвердил общую догадку профессор. Подошёл к ученику. — Превосходно, мистер Люпин. Во всех смыслах. Десять очков Гриффиндору.       — Спасибо, профессор, — не скрывая гордость и смущение, пробормотал Ремус. Он посмотрел на своего напарника, ожидая очередной гадости: «ботаник», «зазнайка», «стукач».       Сириус не выглядел раздражённым.       Защите от тёмных искусств подошло к концу. Студенты сложили учебники на маленький стол. Сириус, проходя мимо Ремуса, ненавязчиво хлопнул его по плечу.       — Неплохо.

* * *

      Студенты Слизерина и Гриффиндора шли друг за другом. Не толкались, хотя им, судя по очередным симптомам, с трудом удавалось сохранять нейтралитет. Две вражеские армии, объявившие перемирие, пожалуй, смотрелись бы убедительней. Однако Астрономия значилась общим предметом, поэтому Северус и Ремус шли рядом. Любые попытки завязать разговор встречались механическим «нет». Ремус терял надежду. Его лучший друг страдал — да, он не поведал ему об этом, но за историю их знакомства Ремус успешно исследовал все пунктиры и кривые его характера. Молчание, именно такое — суровое, неуютное — было одним из симптомов. Друзья вместе с другими студентами завернули за угол; дальше начиналась винтовая лестница, от которой у детей, не отличавшихся крепким здоровьем, заранее начинала кружиться голова. Кое-где каменные ступени были стёрты чуть ли не до покатого состояния, и подниматься по ним приходилось осторожно, чтобы не оступиться и не полететь спиной назад, в объятия других первокурсников. Гриффиндорцы-то поймали бы с охотой, чего не скажешь о слизеринцах.       Рука Ремуса предупредительно легла на поручень перил, а Снейп, пропустив в темноту нескольких шустрых пареньков — любителей сворачивать шеи, среди которых был и Блэк — ухватился за выступ стены, схожим образом поступили и другие ученики.       Какое-то время все шли молча. Тусклый факельный свет дрожал на юных лицах, придавая им взволнованно-сосредоточенное выражение. Ремус увидел неподалёку от себя нахмуренного Джеймса. На Северуса тот не смотрел. С завтрака они так и не заговорили. «Обижаются», — с грустью подумал Ремус.       К верхнему этажу ноги уже не слушались и сгибались через силу. Здесь не было углов — всё одна плавная окружность, крыша тоже отсутствовала, вместо неё стеклянный купол, как у большого компаса: магнитную стрелку посередине заменяла конструкция, похожая на солнечные часы — гигантская астролябия. Пол в башне, по мнению Ремуса, даже слишком обращал на себя внимание: точнейший зодиакальный круг из меди, где каждый состоял из такого количества штрихов и завитков, что за изучением его прошли бы не одни сутки.       Урок Астрономии вела профессор Офелия Спулл — пожилая женщина с длинными седыми, с розовым отливом, волосами, уложенными в «корону» и носом, длиной и формой напоминающий орлиный клюв. Профессор Спулл была ровесницей Дамблдора и пользовалась особой привилегией — не покидать Хогвартс до самой своей смерти. О ночных светилах она говорила с придыханием. От скуки это не спасало, зато могло обернуться неплохой шуткой. Как тогда, когда Спулл начинала рассказ со слов:       — Самая яркая и величественная звезда созвездия Большого Пса — Сириус…       — Ах, вы мне льстите, профессор, — вставлял Блэк, убирая со лба тёмный локон, закрученный в спираль и очаровательно улыбаясь. — Только при чём тут пёс?       Многие захихикали. Ремус тоже поймал себя на этом. У Спулл чувство юмора отсутствовало (или было своё, на любителя), поэтому два балла, снятые с Сириуса, заставили всех смолкнуть. Теория уступила практике: дети разобрали длинные чехлы с новенькими телескопами. Ремус подкрутил колёсико, регулируя высоту подставки. Закрепил трубу.       Ночь выдалась холодной и ясной. Лучшая погода для звездочётов и предсказателей судеб. Ремус не любил астрономию: настоящие звёзды, в отличие о тех, что он видел в Большом зале, источали не романтику, а скорее колючее пренебрежение — они были точно раздроблённые бриллианты. На небе, забрызганном чернильной и тёмно-фиолетовой смолой полнеющий месяц светил неверно и уныло, как обрезок алюминиевой бумаги. Звёзды мерцали то тёплым рубиновым, как зёрнышки граната, то почти голубым. Иногда переливы цвета заставляли вспомнить опал, оттенок которого невозможно было описать одним или двумя словами. «Чем ярче звезда, тем холоднее её свет». Ремус мельком взглянул на Сириуса в отражении начищенного телескопа: даже искаженный покатой зеркальной поверхностью, он оставался очень приметным и ярким мальчишкой. С таких, как с инфант, рисуют портреты.       «Неплохо…»       «Неплохо…»       Почему ему так нравилось это? И — что важнее — почему Сириуса вдруг стало так сложно презирать? Ведь ничего не изменилось. Перестал ли Сириус на него злиться? Нет, точно нет. А чего он хотел? Неужели рассчитывал на дружбу с Сириусом Блэком? Мальчишек вроде него вряд ли мог заинтересовать досуг Ремуса: часы в библиотеке, скрип обкусанного пера по пергаменту (он так и не избавился от скверной привычки), беседы о спорных моментах в истории магии — тоска для того, в чьих жилах текла не просто голубая, но даже сапфировая кровь. Интересно, предлагала ли Шляпа выбор потомственному слизеринцу?       Размышления Ремуса прервала профессор Спулл, объявив об окончании урока. Студенты принялись собираться, застёгивали портфели и закрывали чехлы. Северус и Джеймс по-прежнему не смотрели друг на друга.       Эван Розье, о чём-то толкующий с парой мальчишек, прошёл мимо них. Ловкое движение — и на спину Северуса приклеится листок с надписью «Нюниус»; пуговица с его сумки оторвалась, а её содержимое рассыпалось. Ремус кинулся к другу на помощь.       Пока Северус пихал вещи обратно, Джеймс мрачно переводил взгляд с пола на удаляющегося и хохочущего Эвана.       — Так вот что. — Он оторвал скотч со спины Северуса. Тот вздрогнул, будто расстался с кусочком собственной кожи. В воздухе повисло напряжение. Северус и Ремус синхронно подняли головы. — Это ему не сойдёт… я… сейчас…       Поттер уже рванулся к выходу, но Северус шустро поднялся и схватил его за запястье, пытаясь удержать.       — Не валяй дурака.       — Кто? Я?       — Ты!       — Успокойтесь оба, прошу вас! — старался перекричать их Ремус.       — Думаешь, я не знаю, что этот урод натворил? Он… этот… — Джеймс махнул смятым листком. — Круппи мне всё рассказал!       — И что ты хочешь сделать? Что доказать, а, Поттер? Он же только этого и ждёт! Ещё не понял?       Джеймс остервенело вырвал свою ладонь.       — Отвали от меня, Снейп! Отвали!

* * *

      Замок. Каменный лабиринт, не уступающий Кносскому. Коридоры, которые дышат: тихо вздрагивают на них сонные портреты господ, обряженных в лавандовый атлас (который когда-то был фиолетовым) и в вишнёвый бархат — потемневший алый. Их головы упали на грудь; кубки с замёрзшим вином перевернулись, но ни одной капли не вытекло из них; дамские тонкие пальцы выпускают веера. Скруглённые стены украшены барельефами: виноградной лозой, белыми лилиями, паутиной. Дивное зрелище для того, кто не привык к сложности орнаментов. В оконных витражах угадываются русалки с ребристыми синими хвостами и огненные саламандры, утонувшие в золотом песке.       Замок. Чей-то тихий плач и полный радости смех мерещатся детям-одиночкам. Они умеют слушать. К ним Хогвартс благосклонен. Им он вверяет некоторые из своих секретов. Но когда одиночки одиноки вместе — само понятие «тайна» исчезает для них.       Второй поворот от Астрономической башни. Внутренний двор. Солёный запах пота, травы. Каштанов. Джеймс поймал себя на мысли, что ненавидит каштаны. Мерзко, когда тебя бьют кулаком в живот. Джеймс скорчился; в глазах у него вспыхнули ядерно-жёлтые светлячки. Со спины его по-прежнему крепко держали, а воздух вырывался изо рта как-то неправильно, рвано и тяжело, то и дело прерываясь на звук, напоминающий кряхтение мелкого раненого зверька. Довольно жалко. Очки — другая печальная деталь. Они слетели в самом начале драки и теперь хрустнули под ботинком Розье так громко, что мальчику показалось: ему только что сломали все кости. А ведь Северус его предупреждал. Предупреждал же? Ну, не в точности, конечно, какие-то детали не предсказал бы и великий Мопсус³, но, без сомнения, что-то такое проскальзывало в его неизменно замогильно-весёлых речах. Хотя кого Джеймс обманывал? Он не слушал. Если бы слушал, то, следовательно, ему бы пришлось с отчаянья признать, что Северус иногда оказывается прав, а это будет похуже избиения однокурсниками.       Близорукое зрение не позволяло разглядеть ничего, кроме собственной кудрявой отросшей чёлки, упавшей на правый глаз и туманного Эвана, наклонившегося к нему. Джеймса буквально выворачивало наизнанку от вида этих водянистых глазок и улыбки с зубами, испорченными неправильным прикусом. Всё повторялось, как месяц назад. Только они поменялись ролями. Будь Розье один, Джеймс наверняка бы справился — не потому, что умеет драться, а потому, что Эван не умеет. Он и в живот-то ударил как-то неуверенно, не рассчитал скудные силы.       Пальцы Груфуса до синяков сжимали предплечья.       Как бы его лягнуть?       Джеймс вырывался, но всё бестолку; ему лишь сильнее сводили лопатки.       — Розье!       Нет, нет, нет…       — Нюниус. — Розье отвернулся от Джеймса, и тот вновь начал извиваться. Кристофер Эйвери, второкурсник, ударил его; по скуле расползлась горячая боль. Опухнет. Наверняка. — Чего тебе?       Джеймс сощурился и увидел худую и позорно крошечную фигуру со свисающими чёрными волосами. И это он? Его спаситель? Мерлин!       — Иди-ка отсюда! Или тебе мало?       — Ты его отпустишь.       Эван усмехнулся.       — Любо-о-овь! Ты втрескался, да? В Поттера?       Возня. Как-будто кто-то рылся в сумке.       — Где… — В голосе был Северуса неподдельный ужас. — Ты! Где моя палочка? Отвечай сейчас же, сволочь!       «Он его толкнул… всё рассыпалось… Так вот зачем…» — Поттер не мог связать цепочку из слов даже мысленно. Образы наслаивались один на другой.       Послышался звук удара.       Кто? Кого?       — Прекратите! — Джеймс дёргался изо всех сил.       Вдруг наступила кромешная темнота. Глаза Джеймса слезились, и он, на мгновение прозрев, наблюдал, как синие клубы дыма заполняют всё вокруг. Пахло гарью.       — Это ещё что за чертовщина?! — завопил Эван.       Воспользовавшись дезориентацией мучителей, Джеймс сделал последнее усилие — и высвободился. Упал на землю. Беспорядочно шарил вокруг, лелея слабую надежду отыскать очки.       Нечеловеческий вой, от какого каждый волос встал дыбом, пролетел где-то над ним. Не Северус. Не Розье. Человек не способен издавать подобных звуков. Джеймс прижался лицом к траве и зажал уши. Неужели Банши? Джеймс потерял счёт времени. Возможно, прошла минута, а возможно — несколько часов.       Мышцы ныли. Всё стихло.       — Джеймс!       Кто-то неловко обхватил его со спины и помог сесть. Тело с трудом сохраняло вертикальное положение, а в ушах всё ещё звенел тот странный шум. Глаза Джеймс предпочёл пока не раскрывать. Вдруг ему не понравится то, что он увидит?       — Между «мёртв-мёртв» и «мёртв-жив» — я скорее что? — прошептал он, ощупывая бока.       Кто-то засмеялся.       — Нехило же ты приложился к земле, я смотрю!       — Сир… Сириус?       — Ага, mon chou⁴.       Джеймс плохо знал французский и не мог понять, при чём тут капуста? Следом за этим он почувствовал на переносице холодные тонкие пальцы. И знакомые очки. Он перестал жмуриться. Одно стекло в самом деле треснуло. Правая душка почти отваливалась.       Картина, представшая перед ним, поражала сюрреализмом и невероятным, просто невозможным хаосом. Сириус сидел перед ним на коленях. Красно-золотой галстук его был перепачкан в синей краске — на этот предмет гардероба Джеймс отчего-то долго таращился; обычно безупречно лежащие волосы слегка растрепались. Северус — точь в точь скелет в парике — тоже сидел на земле чуть поодаль, прижав колени к груди. На губе его виднелся небольшой кровоподтёк: видимо, досталось от кого-то из компании. Он качался взад-вперёд и ковырял рану с совершеннейшим равнодушием. В руке Снейп крепко сжимал свою палочку. Присмотревшись, Джеймс понял, что она сломана посередине. В горле у него пересохло. Ремус тоже был среди них — пусть он и выглядел получше. Лучистые глаза его заплыли и покраснели, как это происходит из-за непролитых слёз; чёлка прилипла к мокрому лбу.       Ремус переводил дух и, как и Поттер, смотрел то на галстук Сириуса, то на сломанную палочку.       — Тысяча гремлинов! Какого чёрта! Что за…       — Притормози. — Сириус пожевал волос, попавший ему в рот. Поднял ладони в утихомиривающем жесте. — У тебя может быть сотрясение. Не горячись.       — Да нет у меня сотрясения! Со мной всё в порядке! Всё! А с вами что?       — С нами? — Сириус нахмурился. — С нами всё нормально. У тебя точно ничего не болит, Джеймс?       Не отвечая, Джеймс подполз ближе к Северусу.       — Как это вышло? С твоей палочкой?       — Розье сломал.       — Я верну тебе! Обещаю, что куплю новую!       — Он украл её, — перебил Ремус. — Он знал, что Северус колдует лучше, и знал, что он вступится за тебя. Поэтому позаботился о себе. Я вот только не понимаю, чего он так осмелел. Он же раньше к тебе не лез, Джеймс!       — Я трансфигурировал его паука.       — Чего-чего?! — брови Северуса стремительно поползли вверх. Он перестал трогать разбитую губу и наконец-то поднял взгляд, в котором больше не было равнодушия. — Повтори-ка, что ты сделал?       — Я, в общем, эм… — Джеймс замялся. — Ладно. Я спросил у эльфа Круппи, что с твоей рукой. Он сказал, что тебя покусал ручной паук Розье, и что он помогал тебе её лечить. Ну так вот, я узнал это и вернулся в общую гостиную. Нашёл у Розье эту клетку и применил трансфигурацию.       — Получилось хоть? Это же тебе не пуговица.       Джеймс вспомнил, что его ударили по скуле: её сводило и жгло, и было это не лучше, чем если бы он решил бы ни с того ни с сего прижаться щекой к раскалённой металлической решётке.       — Получилось. Паук стал плюшевым… ну, только… одна лапка немного дёргалась.       Трое его слушателей подавили приступ весёлости.       — Герой, — похвалил Сириус.       — Ага.       — А ты крепкий орешек.       — А ты не такой уж крутой.       — Мда, наверное, — ответил Сириус, чем тут же спровоцировал и свой, и чужой смешок. — Неприятно говорить об этом, но… мне же одиннадцать…       — Что вы натворили? Почему они убежали? — спросил Джеймс.       — О, мы с Ремусом разыграли для этих идиотов маленькое представление!       — В каком смысле?       — В обыкновенном. Я — за декорации: у меня как раз туманные бомбы остались. Он — за звуковые эффекты, скажем так. Жа-аль, ты этого не видел. Просто нечто! Как они удирали отсюда! — Сириус с блаженством закатил глаза. — И всё-таки, Джеймс, ты — настоящий кретин.       — Солидарен, — беззвучно добавил Северус.       Поттер опешил:       — Что? Нет! То есть, я немного перегнул, наверное…       — Струсил, это называется струсил, — помог Сириус, проговаривая по слогам и не сводя с соседа многозначного сурового взгляда. — Так? Ты боялся, да? Боялся, что я стану ненавидеть тебя за то, что ты слизеринец?       Подготовленный и категоричный ответ «нет» застрял в горле. Не то чтобы слова Сириуса не соответствовали действительности: они были всего лишь дротиком, брошенным наугад, но каким-то неведомым образом сумевшим пронзить центр мишени.       Смирённое разочарование моментально вспыхнуло, чтобы тут же уступить место простой истине. Оно того давно не стоило.       — Да, ты прав, — пробормотал Джеймс на выдохе, пресекая внутреннюю борьбу.       Лицо Сириуса сделалось милосердным — так короли смотрят на прощенных подданных в театральных постановках, не воспринимая происходящее слишком серьёзно. Поттер отчётливо припомнил, как весело им было вдвоём, в поезде. Как они кидались воздушно-парящей сладкой кукурузой и пробовали леденцы со вкусом слизней и карамели. Партия в шахматы с Ремусом. И часы над учебниками со Снейпом.       Так это оно?       Мальчики сидели перед ним, побитые и истерзанные, хотя могли легко выпутаться из этих проблем. Но всё же они здесь. С ним. И Джеймс неожиданно решил, что больше никогда не станет вести себя «по-кретински».