Им вторило эхо

— Нет, о нет, не сейчас! Светлый день не угас. И привольно и весело нам. Уильям Блейк

      Наказания избежать не удалось, а потому двое слизеринцев и двое гриффиндорцев, заспанные, унылые, но несломленные, как заметил один из них (тот, кто так и не удосужился отстирать с галстука следы боевой синей краски) в разгар воскресенья, в преддверии ужина в честь Дня всех святых, стояли на школьном стадионе и ожидали, когда Лонгботтом и Малфой, только что закончивший тренировку и сопровождаемый свитой ребят из команды, договорятся об их каре. Старосты до такой степени отличались внешностью и привычками, так сильно не сходились в тембре голоса, характере, и в общем, в образе, старательно сформированном среди студентов, что ещё удивительней было наблюдать, какое противоестественное взаимопонимание и близость мыслей царили между ними теперь. Их диалог по большому счёту состоял из недомолвок и незаконченных фраз, оставлявших посторонних и «жертв» теряться в догадках об их истинном смысле.       — Люциус, ты уверен, что мы должны…       — Должны. Ещё как.       — Позволь-ка, ваши виноваты больше и…       — Я выполняю распоряжение директора. Эти ещё легко отделались, — на слове «эти» Малфой сделал неприятный акцент. — Ты же знаешь не хуже меня, Фрэнк. Я непредвзят.       «Уж как же, непредвзят!» — подумал Джеймс, по очереди посмотрев на находящихся по правую руку Северуса, Ремуса и Сириуса. Компания что надо. Будто создана для того, чтобы навлекать неприличное количество вопросов.       Джеймс хотел, чтобы влетело только ему. Действительно хотел — это, по его мнению, было бы справедливо. Северус лишился палочки, Ремус перепугался до полусмерти, а Сириус… Сириуса, конечно, такие исправительные работы уже давно не могли смутить. Они работали на его имидж.       Джеймс сделал попытку уговорить их.       — И не мечтай, — отрезал Северус.       — Хочешь, чтобы тебе досталось всё веселье? — ввернул Блэк.       — Правда, Джеймс, мы же все в это ввязались, — дипломатично подытожил Ремус. — Не спорь.       Вердикт вынес Фрэнк. Его румяное лицо с забавной родинкой на переносице сморщилось, но в следующую секунду он уже взял себя в руки: заговорил строго и глубокомысленно, как и полагается старосте.       — Итак, господа, надеюсь, вы отдаёте себе отчёт, почему находитесь здесь? Вы провинились. За провинности полагается наказывать, но, на ваше счастье, мы с моим, м-м, коллегой, пришли к компромиссу. Вы будете отбывать наказание на поле. И это займёт только этот день. Вопросы?       — Что мы будем делать? — спросил Джеймс.       — О подробностях вашего задания расскажет Люциус. Люциус? — Фрэнк обернулся к старосте Слизерина.       — Чистить защиту, — сказал тот, — и форму. Снаряжение. Для всех четырёх команд.       — С фантазией у них напряжённо… — заметил Сириус шёпотом.       Фрэнк ушёл, оставив мальчишек наедине с командой Слизерина. Малфой принялся стягивать с руки перчатку.       — Ты же понимаешь, Поттер, никто не начислит тебе баллы за это?       Люциус глядел пристально и недоверчиво, словно ласка, поднявшая белую голову из травы и готовая в любой момент броситься.       — Понимаю, — вторил его тону Джеймс. — Я готов.       — Мы, то есть, готовы, — поправил Ремус. Северус обречённо кивнул, Сириус по непонятным причинам сделал шаг вперёд.       — Великолепно. Гамп!       Силач, молча стоящий всё это время рядом с Люциусом, повинуясь капитану, свалил на руки Джеймсу, уступавшему ему в росте, по крайней мере, головы на три, тяжёлый деревянный ящик; Джеймс же, по инерции качнувшись назад, сделал вид, что доверенный груз не превышает массой его школьную сумку. Сириус принял от самого Люциуса сетку из усов гриндилоу, в ней метались заарканенные квоффл и пара бладжеров. На газон, рядом с Люпином и Снейпом, упали семь растрёпанных мётел марки «Комета-60».       — А где… — Джеймс нетерпеливо оглядел сетку, сжатую в кулаке «товарища по уборке».       — Ты об этом?       Ловец команды — Калеб Колтрейн — протянул снитч, щегольски держа его большим и указательным пальцем.       Взгляд Джеймса разгорелся, как у фанатика, которому продемонстрировали святой грааль его религии. Сфера, пяти дюймов в диаметре, вибрировала, дёргалась, рвалась на волю; тонкие крылышки обратились в размазанное серебристое мельтешение. Протянешь палец — и тут же с ним попрощаешься.       Джеймс рискнул.       Калеб моментально отвёл руку и расхохотался.       — Думал, я тебе его отдам, мелкий? Недорос ещё с такими штуками обращаться. — Он поместил снитч в приспособление из тонких металлических листов, напоминающее бутон розы, а затем — в кожаный мешок.       — Открой, — приказал, кивнув на ящик.       Джеймс, неловко подставив колено и балансируя на одной ноге, отпер замок. Внутри, насколько он мог судить (видеть ему было не дано из-за откинутой крышки), находилось несколько отделений под разные виды мячей. В одно из них — в самое маленькое — ловец и спрятал чехол со снитчем.       Рядом с мётлами игроки сложили перепачканную в земле защиту, а сами направились в душ.       — Постарайтесь не напортачить, клопы!       — Поаккуратней с мётлами!       — Через полчаса придёт мадам Трюк, — это сообщил уже Люциус. — Закончите ко времени. Ровно.       Он казался таких же напряжённым, как и в начале беседы с Джеймсом. Искоса стрельнув глазами на Сириуса, Малфой, совершенно, кажется, не вспотевший за тренировку, подошёл к нижнему ряду, чтобы сказать что-то Нарциссе. Девушка сидела на трибунах от начала и до конца; вероятно, слышала и дискуссию двух старост, и последующее унижение Джеймса. Потому что приведения это могут.       Джеймсу почудилось, что Нарцисса коротко взглянула на него. От этой иллюзии приятно царапнуло внутри.       Нарцисса встала, расправила складки юбки и удалилась, гордо расправив плечи.       Люциус ушёл в противоположную сторону — под трибуну, где располагалась душевая комната.       Мальчики заговорили не сразу. Им потребовалось свыкнуться с мыслью, что работа впереди предстояла немаленькая. Джеймс сел на корточки и сбросил осточертевший ему ящик на траву. Поднял случайный налокотник. Подул на него и стёр локтем слой грязи; опрометчивый поступок — на рубашке остался коричневый след.       — Мне вот просто интересно, — начал он, параллельно вытирая рукав о брюки, — что там с Розье?       — С тем уродом? — заботливо переспросил Сириус, присаживаясь рядом.       — С тем уродом.       — О, ему досталось по-крупному! Болтушка Доркас подслушала… она иногда рассказывает… в общем, ему вправлял мозги Слизнорт, а потом Люциус — он настоящий профи в этом, так что…       — И что будет чистить он?       Северус впервые за последние пятнадцать минут как-то обозначил своё существование.       — Собственные авгиевы конюшни, наверное, — отозвался Сириус.       — А если без шуток, Блэк? Какое наказание у него?       — Как жаль, что вы не любите легенды Древней Греции, мой мрачный друг.       — Ты ещё поучи меня, чистокровный зас…       — Так, ну хватит, — повысил голос Ремус. — Вы оба, пожалуйста, — добавил он уже мягче. — Хватит с нас ссор, а?       Сириус кивнул.       — На этой неделе — да.       Джеймс снисходительно приподнял бровь.       — Закончил?       Сириус изобразил глубокие раздумья. Наконец, вскочив на ноги и по-полководчески закинув испачканный галстук за плечо, он распорядился:       — К тряпкам, господа!

* * *

      Купе в хвосте поезда заняли самым бессовестным образом. Северусу и Джеймсу пришлось ползти дальше по коридору, а следом за ними, с небольшим опозданием, неуклюже катились их чемоданы. Не сами по себе, разумеется. Один толкал Ремус, другой, причём ногами — Сириус. За окном уже стелился знакомый светло-графитовый пар, разбавляющий белизну снегопада, послышался свисток — протяжный первый и более упрямый второй, но поезд не спешил трогаться.       Иногда по узкому коридору пробегали с живостью пятилеток студенты последних курсов, заставляя четвёрку прижаться к окнам, пропуская великанов. После каждого такого столкновения Джеймс раздувал ноздри, а Северус бормотал какие-то непереводимые ругательства. В последний раз к их неудовольствию присоединился и Сириус, неудачно стукнувшийся лопаткой о выступ оконной рамы.       — Есть там, в конце концов, свободное купе? — сипло полюбопытствовал он, отлипая от стены вагона, разминая спину и ставя ногу на тройной замок саквояжа.       Северус покосился на него через плечо.       — Для начала прекрати пинать мой чемодан, Блэк.       — Хочешь понести его сам, душка?       На последнем слове мимо них, извиняясь, прошмыгнуло несколько девочек, среди которых были Лили в шапке с длинными вязаными косичками, и Доркас Медоуз в платке до самых ушей.       — Вот здесь, кажется, свободно! — Джеймс раздвинул третьи от уборной двери и протиснулся внутрь. Вслед за ним — Северус, а дальше Ремус и Сириус, предварительно затащив поклажу, а затем погрузив её на верхние багажные полки. Поттер пристроился у окна и даже скинул ботинки. Северус в несколько зажатой позе стоял возле откидного столика.       Кромка стекла снаружи покрылась мокрыми белыми гусеницами. На перроне дети и взрослые, запахивая полы утеплённых мантий, прикладывали ладони козырьком к глазам, желая рассмотреть кого-то в оранжевых прямоугольниках вагонов.       Хогсмид прощально мерцал зачарованными красными фонариками, ёлочными гирляндами и фанерными марципановыми палочками; изнутри улица выглядела точь-в-точь как содержимое       стеклянного снежного шара, который нужно заводить металлическим ключиком и слегка встряхивать, чтобы сотворить маленький буран из конфети и блёсток.       На рождественские каникулы многие разъезжались по домам. Поттер-младший, заработав к декабрю двадцать очков для своего факультета и получив заветное письмо с похвалой от отца, принялся паковать вещи и параллельно выражать бурный восторг при трёх друзьях, рассказывая об особенностях празднования семьи Поттеров.       Стоило ли Северусу при этом говорить, что ничего подобного у него никогда не было? Мать срывала в лесу еловые ветви и ставила их в воду, чтобы запах праздника неуловимо присутствовал в доме на протяжении нескольких недель.       — И вся семья в сборе! Бабушка печёт таких имбирных человечков! А дедушка Генри весь вечер проведёт со стаканом грога, будто он и не с нами… только будет что-что рассказывать, как его в детстве кидали в сугроб, чтобы он не плакал… странный он у нас… но я его обожаю! А ёлка у нас каждый год разного цвета! От колючек до ангела! В этом, наверное, будет золотая…       Болтовня Джеймса могла бы продолжаться долго и в ещё больших подробностях, не припомни Сириус, как на прошлое Рождество его заставили надеть отвратительный детский камзол с оборками на рукавах, после чего его удостоили скорбным и понимающим мужским молчанием.       Из-за камзолов или, что вероятнее, по причинам внутрисемейных разногласий, Сириус предпочёл остаться в школе на период каникул. Узнав об этом, Джеймс из чувства солидарности чуть было не передумал возвращаться к родителям, однако тут Ремус неожиданно заявил, что если кому и следует остаться в Хогвартсе, то только ему.       Первой мысленной реакцией Северуса было дёрнуть друга на себя за воротник и не слишком вежливо поинтересоваться, всё ли у того в порядке с головой и осталась ли в ней толика здравого смысла. Полнолуние. Которое приходилось на ночь перед Сочельником. Но даже не это представлялось самым страшным — Ремусу предстояло провести несколько недель в компании с несведущим и абсолютно неуправляемым Сириусом. В сущности, он оказался не таким уж павлином, хотя ещё в начале обучения Северус ни за что бы не подпустили его ближе безопасного расстояния в несколько метров, дабы не получить заключение в Азкабан за то, что он посмел дышать одним воздухом с отпрыском достойнейшего семейства, слишком великолепного и лучезарного для сокурсников. Для кого угодно из них.       Правда состояла в том, что отпрыск любил булочки с патокой, тающую карамель, мёд — откровенно говоря, всё липкое, потому что с удовольствием облизывал пальцы; обожал также споры, пари, азартные игры, розыгрыши и шутки, заканчивающиеся, в лучшем случае, в кабинете декана. Сириус ненавидел перчатки, душные воротники и пурпурный цвет. За два месяца он объяснил Джеймсу, Ремусу и Северусу разницу между «стрит флэшем» и «флеш роялем», втянул в изучение секретных приветствий, научил парочке французских бранных словечек, тем самым окончательно завоевав их доверие.       Одни предполагали, что всё началось с Северуса и Ремуса, таскающихся вместе. Другие же сходились на том, что именно тогда, после урока астрономии. Были ещё и третьи, которые выдвигали теорию, гласившую, что начало положил возмутительный поступок Северуса, а именно помощь Джеймсу. Слизеринцы, обладавшие большой злопамятностью, так и не простили ему этого.       Объяснения гуляли всякие, но правды не знал никто. Пожалуй, даже главные действующие лица. В тот вечер они кое-что выяснили друг о друге. Немного. Что долго были одиноки. Что нужны друг другу. Когда лгали старостам и преподавателям. Когда клеили кусочки розового пластыря на чужие царапины и ссадины. Когда прикрывали один другого во время опозданий, чем в значительной степени грешили Сириус и Джеймс. Мало этого было, много ли — кто взялся бы судить? Иным для того, чтобы завязать дружбу, требовалось куда меньше причин.       — Ехать восемь часов, — Сириус дёрнул Северуса за рукав мантии, — так и будешь стоять истуканом, да?       Он моментально получил реакцию, на которую так рассчитывал — в гаптофобной манере Северус отдёрнул руку, избавляясь от хватки однокурсника, и упал на диван.       — Так-то лучше! Тэк-с, — Сириус оглядел купе, точно проверяя, всё ли лежало на своих местах. — Ну, думаю, нам пора, да, Ремус?       — Да.       Люпин, чьё внимание до этого полностью было приковано к Блэку, перевёл взгляд на Северуса и виновато пожал плечами.       — Всё хорошо, — уверил он, считывая немой вопрос с лица лучшего друга. — Родителям я написал. Они не против.       — Как хочешь.       Ещё бы они возражали: такая замечательная возможность оставить кровинку в безопасном месте, где для него радушно приготовлен угол, являющийся чем-то средним между камерой и диспансером.       Северус всеми силами изображал бесстрастность. Одного предупреждающего разговора пару дней назад с него хватило.       «Ты ему расскажешь?»       «Может быть… позже. Я… буду действовать по ситуации, Северус…»       Испытывал ли он в ту минуту какую-то беспричинную вину и пытался загладить её перед Северусом? Перед Сириусом? Вина. Ремус слишком сроднился с этим чувством; оно стало его частью, словно одним фактом своего существования Ремус мог оскорбить окружающих. Пусть те самые окружающие давно привязались к нему — так, как умели лишь дети: преданно, без обязательств, — и отныне уже не смогли бы оттолкнуть при всём желании, превратись Ремус на их глазах хоть в плотоядного слизняка.       Ремус и Сириус вышли из купе. Последний в прощальном жесте наклонился, просовывая голову в проём.       — Ждём от вас писем, неудачники.       — Вали уже! — Джеймс швырнул в его сторону одним из своих ботинков. Наверняка не промахнулся бы, если бы дверь не закрылась так своевременно.       Студентов поручили провожать Макгонагалл и Лестеру. Северус различил их фигуры на платформе. Преподаватель Защиты от тёмных искусств сутулился, в то время, как его коллега сохраняла до неестественности прямую осанку. Ремус и Сириус с улицы отчаянно махали им, когда поезд тронулся. Клубы дыма застилали их от взора, и через мгновение мальчики через корочку льда на стекле походили на шустрых маленьких джинов в бордовых шарфах. Последний свисток отдался тянущей волнующей болью в животе. Лицо обдало через приоткрытую форточку елово-мятным дыханием зимы, принёсшей забытую смесь тоски и счастья. Северус подпёр ладонью щеку.       Окрестности Хогвартса сменялись запорошенным густым лесом, между высоких сосен мелькало то чистое небо, то замёрзшее озеро с синими разводами и глыбами льда, похожими в свете солнца на кубики разноцветных леденцов. Стук колёс усиливался или затихал, превращаясь в торжественную маршевую дробь. Из коридора уже слышался аналогичный звук — тележка со сладостями совершала обход по прожорливым пассажирам.       Лили запрыгнула в купе с изяществом маленького красного кузнечика. На ней красовалось светло-голубое утеплённое пальто и полосатый шарф Гриффиндора.       — Можно?       — Только не это.       — Можно-можно! — перебил Северуса Джеймс, подгибая ноги и освобождая край дивана. — Он так шутит. Несмешно.       — Да я уже привыкла. — Лили пожала плечами. — Правда, привыкла. Это он так говорит «рад тебя видеть».       Джеймс посмотрел на соседа с триумфальной весёлостью. Оказывается, не он один находил эту особенность приятеля забавной.       — Серьёзно?       — Ага, — Лили села поближе к Поттеру и положила локти на стол. — У нас всегда так. Я ему жуть как не нравлюсь. Да, Сев? — Глаза того же оттенка, что и цветущая весенняя вода, воззрились на слегка смущенного Северуса.       — Чего ты пристала, Эванс? Нравишься ты мне или нет — тебе-то какое дело? Ты что, комнатная собачка?       Джеймс шумно выпустил воздух. Северус втянул голову и отвернулся, приготовился к совершенному и полному не замечанию присутствующих.       — Оставайся с нами, Лили! — попросил Джеймс. — С тобой будет не так уныло. Нет, не пойми — я, конечно, обожаю нудение Северуса, но…       Лили кивнула.       — Остаюсь. Девочки, знаете ли, тоже не подарок. Ой, смотри-ка! — она ткнула в льдинки, прилипшие к окну с обратной стороны. — Какие большие! Бабушка говорит, если снежинки большие, то это пчёлы Миссис Клаус.       Северус покосился на сказочницу.       — В Лапландии есть ульи?       — Дурак, — вынесла Лили вердикт и улыбнулась. — Вроде бы умный, но такой дурак.       — Эванс, — выдохнул Северус и поелозил на месте так, будто сквозь ткань его сиденья пророс репейный куст. — Ты… ну, ты!..       — Ну ладно-ладно, не кипятись! — Лили привстала и по-свойски ударила его кулачком в плечо. — У меня слишком хорошее настроение, ты не испортишь его. Я еду домой! Я увижу сестру и родителей!       Северусу этот восторг показался неуместным. Он вспомнил, по какой причине в день их знакомства Лили залила слезами чистый носовой платок Ремуса. Стало быть, её отношения с сестрой оставляли желать лучшего.       — У нас будет лучшее Рождество! — продолжала Лили. — Мы будем гадать на полене и, наверное, сожжём все петарды.       — Что такое петарды? — полюбопытствовал Джеймс.       — Ах да, у вас же нету… Ну-у, это такие штуки, их нужно поджигать, и они взрываются в небе, как тысяча звёзд!       — Тысяча звёзд? Как Рикум¹?       — Да, очень похоже!       — Звучит круто. Для маглов.       В эту минуту дверь отъехала, и на пороге появилась пожилая дама в красном чепчике с белыми рюшами и неизменным любезным вопросом: «Чего-нибудь сладенького, детки?». Джеймс полез в карман, где позвякивали припасённые кнаты.       Они расстались на вокзале Кингс-Кросс. Как и прежде, четыре месяца тому назад, изнанка этого места поражала сочетанием гама, толкотни, несуразных костюмов, диковинных тростей таких форм и цветов лисьих воротников и шляп, скрывающих половину лица. Иногда среди этого богемного волшебного великолепия мелькали представители полу-лондонцев и полу-дублинцев (так некоторые называли тех, кто не мог похвастаться чистой кровью), которые неловко огибали аристократов и беспрестанно сыпали извинениями, стараясь наравне с ними пробраться к составу поезда и поскорее схватить в охапку своих непутёвых, приехавших на каникулы детей.       Северусу посчастливилось увидел тех, кому его товарищ по факультету был обязан лёгким незлобивым нравом и приемлемой испорченностью. Мистер Поттер оказался человеком невысоким и чуть более пожилыми и лысеющим, чем предписывал статус родителя первокурсника; всю его скромную, но крепкую фигуру окружал какой-то непостижимый поэтическо-философский ореол, а тонкие линии морщин вокруг глаз делали лицо трогательно знакомым, будто у каждого ребёнка в памяти обязаны храниться воспоминания о людях с такими вот отметинами. Времени, и улыбок, и смеха, и сказок, рассказанных на ночь.       Мистер Поттер прибыл на вокзал вместе со своей матерью — пожилой, как мир, женщиной, завёрнутой в три пёстрые шали, с треугольной красной сумочкой и в перчатках прямиком из 20-х, которая тут же поспешила расцеловать соскочившего с подножки внука.       — Что с твоими щёчками, Джеймси? Куда они делись? — негодовала она, щепая его своими морщинистыми, затянутыми в чёрную сетку, пальцами. — Нет! Ай-ай-ай! Флимонт? Посмотри на это! Это же кошмар!       — Точно. Никуда не годится.       — Папа!       — Сударь, для чего мы вас отправляли в школу? Чтобы ваша достопочтенная бабушка откармливала вас заново?       — А он такой бледный! Всё, всё, больше никаких волнений! Мальчику нужен отдых!       — Именно так.       — Со мной всё в порядке! — придушено протестовал Джеймс.       Северус, пыхтя, поставил свой чемодан на землю и обернулся. Лили Эванс, не обременённая тяжёлой поклажей, оглядывалась во все стороны, стоя на последней ступеньке. Северус протянул ей руку — чтобы тут же почувствовать себя круглым идиотом. Особенно, когда Лили с жеманным поклоном приняла его помощь и спрыгнула на перрон.       — Спасибо, — поблагодарила она, продолжая вертеться в поисках встречающих. — Странно, они уже должны меня…       — Мистер Снейп?       Флимонт Поттер с честнейшим любопытством посмотрел на Северуса. Северус безбоязненно встретил взгляд взрослого. Он слишком много слышал об этом человеке, чтобы теперь ударяться в несвойственную ему неловкость.       — Да, сэр.       — Надо же. Рад познакомиться с вами. Юный Моцарт от мира зельеварения, не так ли?       Северус знал в теории, как звучит лесть, но что-то подсказывало ему, высокопарное сравнение с австрийским музыкантом таковой не являлось.       — Да, сэр.       — Это прекрасно, — произнёс мистер Поттер, улыбаясь открыто и как-то совсем не зрело, — просто прекрасно! Джеймс писал о вас только хорошее!       Северус кивнул и открыл рот, собираясь ответить, но вдруг заметил, как между тремя или четырьмя узорчатыми пальто мелькнул знакомый силуэт, и это заставило его забыть о своём окружении.       Ледяная крошка оцарапала щеки. Сердце забилось в болезненном предвкушении; кто-то более импульсивный, чем Северус, кто-то ему незнакомый, но очень сейчас необходимый, рванулся вперёд. Нырял между людьми, огибая других студентов.       Толстый англичанин в костюме-тройке и жёлтом плаще отпихнул его животом, и до мальчика донеслось гневное:       — И куда только лезешь, карапуз!       Северус чуть не врезался в чью-то повозку с вещами. Он бежал. Бежал, что было мочи: не оглядываясь и почти теряя всякое ощущение пространства вокруг. Возле билетной кассы он снова застыл.       Неужели обознался? Она обещала. Она должна была…       Страх и горячее нетерпение заполнили все его лёгкие, обращая силуэты вокруг в капли разноцветной акварели на влажном холсте.       — Милый?       Северус обернулся — и худые руки Айлин притянули его ближе; она торопливо поцеловала Северуса в лоб и прошептала, повторяя одно и то же:       — Милый мой… милый… милый… Господи-боже…       У Северуса защипало глаза и слова, которые он так хотел сказать, исчезли — их унёс свирепствующий лондонский вихрь с запахом серы и платка из самой колючей шести, какую только можно было отыскать на блошином рынке Коукворта. И Северус решил — у них всё будет хорошо. Они справятся. Всегда справлялись. Он тыкался носом в складки материнской блузки и продевал пальцы в петли на поясе. Айлин всё та же. Некрасивая, но очень женственная, тонкая, как тростинка, с такими же жуткими и прекрасными карими глазами, выпивающими всю фальшь из голоса и слов того, кто к ней обращался. С впалыми, голодными щеками, со сложной причёской из смоляных волос.       — Я-я… слом… сломал палочку, — промычал Северус, всё ещё прижимаясь к матери.       — Ничего.       — Но я куплю новую! То есть… у меня есть деньги на неё…       — Ничего… — Ей было абсолютно безразлично, что пытается сказать сын. Сейчас он не отталкивал её и не рвался доказать, что он не так уж сильно скучал.       Полгода им обоим виделись десятилетием.       — Ты ходишь без шапки. Простудишься, — женщина взъерошила его волосы, хотя далось ей это нелегко: про расчёску и мыло сын не вспоминал почти неделю. — А где твой багаж?       Приходя в себя, Северус отстранился. Он попросил Айлин подождать, подбежал к Поттерам и, понимая всю особенность ситуации, принёс извинения, которые члены семьи Джеймса встретили с пониманием и отмахиваниями в духе: «Не стоит, не стоит!». Северус схватил ручку чемодана. Обнаружил, что Лили поблизости уже не было, и наблюдение это — не заслуживающее, в общем-то внимания — неприятно обеспокоило его. Он вытянул шею, стараясь отыскать среди серости вокзала всполох рыжих кудрей. Но безуспешно.       — Счастливых вам каникул, молодой человек, — обратился к Северусу мистер Поттер, коснувшись полей шляпы. — Мой сын не часто находит таких умных друзей, и, поверьте, мне это очень отрадно. Надеюсь, вы нас как-нибудь посетите?       — Нет-нет, пап, он… — начал Джеймс, но Северус выпалил:       — Обязательно. Когда-нибудь. Непременно.       Джеймс подавился собственной фразой. Северус ухмыльнулся, точно ничего фантастического и сбивающего с толку в его реплике не содержалось.       Они протянули друг другу покрасневшие руки почти секунда в секунду.       — До встречи?       Северус тряхнул чужую ладонь.       — До встречи. Джеймс.

* * *

      Ночь в гриффиндорской спальне холодная до стука зубов. Башню продувают ветра, хозяин которых, седовласый Аквилон, словно белый орёл, бил крыльями в окна башни, теряя перья. Чтобы дети не мёрзли, на высокие с балдахином кровати накладывали особые согревающие чары, действующие до тех пор, пока тяжелый полог из бархата оставался опущенным, а одеяло и плед натянутым до макушки.       Время неспешно приближалось к одиннадцати, когда Ремус одёрнул ткань и наощупь отыскал под подушкой шерстяные носки. Размеренно тикали настенные ходики. Братья Пруэтты, спящие на соседних от Ремуса сдвинутых кроватях, судя по всему, заворочались, один из них пробормотал что-то неразборчивое во сне. Вскоре оба вновь сладко засопели; Ремус вздохнул с облегчением и спустил ноги на пол. По изнеженному и согретому телу неприятной рябью пробежал сквозняк, и мальчик, подрагивая и обнимая себя руками, на цыпочках пробрался в соседнее помещение, стараясь не скрипеть половицами.       Пол, укрытый длинноворсным красным ковром, и холодные ладони — Ремус протянул их как можно ближе к пламени, так, что кончики пальцев начало покалывать. Один из угольков подпрыгнул, издавая тихий треск и грозясь обжечь кожу запястья. Ремус поджал колени под себя, словно собирался молиться на это волшебное, дарующее свет и провоцирующее прилив крови к щекам, божество.       В обычный день он бы выбрал чтение, но сегодня — нет, сегодня была особенная ночь. Он не собирался караулить Санту, не желал обхитрить однокурсников, первым развернув свой подарок. Нет. Завтра наступало Рождество, и значило это только одно. Он справился.       Неделя в Хогвартсе прошла многоцветным карнавалом, где зимние игры, катание в санях, дюжины снежных ангелов и полные сапоги растаявшего снега чередовались с обжигающе горячим какао, с почерневшим и тянущимся зефиром и с долгими застольями вместе с преподавателями, в конце которых всегда исполнялись традиционные рождественские песни, вроде «Горшочек Мерлина» и «Рождественская нимфа». Юные маглорождённые волшебники, не знающие слов, сконфуженно молчали, глядя в тарелки с пирогом, пока Ирреалус Лестер не обратился к ним:       — Что же вы, ребята? Теперь ваша очередь!       Так, под куполом Большого зала, прозвучали «Holly Jolly Christmas» и «Oh, Little Town of Bethlehem»², которые с охотой подхватили другие студенты и несколько профессоров. Слизеринцы ворчали. Но делали это неявно, таясь: в стенах замка издавна существовало правило — в Рождество никто, никогда и ни в коем случае не должен чувствовать себя обиженным.       Ремус зевнул и поёжился от тепла.       Его состояние в значительной мере улучшилось: вчерашняя слабость отступала, разум очистился от тревожных мыслей и случайных нервных вспышек. Горло больше не горела от жажды, как от залпом выпитой кислоты, даже укус — тот самый, на животе — выглядел совсем безобидно, не больше волнистой царапины. Всё было хорошо, за исключением, разумеется, того, что он скучал. По дому, по родителям, но в первую очередь, хоть признаваться в этом было несколько кощунственно, по Северусу. На так-то просто существовать несколько недель без того, кто стал для тебя всем. Буквально всем. Другом, поддержкой, собеседником, братом. Они обменивались письмами два-три раза, из соображений экономии писали ответ на оборотной стороне конверта. Зато от Джеймса Поттера записки и Ремусу, и Сириусу приходили почти ежедневно.       Двое гриффиндорцев, сплочённые общим опытом, проводили в компании друг друга все свободные часы и почти привыкли к тому, что их представление о развлечениях несколько отличались. Это походило на постоянное перетягивание каната, на разных концах которого был скромный вечер с Жюлем Верном и его Филеалом Фоггом и добавление супер-прочного клея в шампунь учеников Слизерина. Люпин не одобрял затей Блэка. Никогда. Но признавал, что с изобретательной местью у друга проблем не возникало, да и будни в непосредственной близости от него могли запросто соперничать по остросюжетности с любым из любимых романов Ремуса.       — Так и знал, что ты здесь!       Вот оно. По расписанию.       «Что на этот раз?» — гадал Ремус.       Вторая тень — фиолетовая на оранжевом полу — покачивалась рядом с его. Люпин поднял глаза. Сириус стоял, полностью одетый, с перекинутыми через плечо двумя парами коньков — их серебристые лезвия сверкнули, предупреждая о грозящей весёлой ночке, — и мантией Ремуса подмышкой. Сириус бросил её на ковёр.       — Одевайся, — приказал он. — Здесь всё твоё: шапка, шарф…       — Это ещё куда?       — В библиотеку, будем разрезать страницы… Не глупи! На озеро!       Ремус вытаращился на Сириуса, приближаясь к образу профессора Макгонагалл, заставшую старшекурсников за добавлением скотча в безалкогольный пунш.       — Куда? — переспросил он с тупой упрямостью.       — Ну же! Идём! Лунатствовать так лунатствовать!       — Нет такого слова.       — Значит будет!       Ремус сгрёб свою мантию и поднялся с удобного ковра.       Взывать к совести Сириуса было бесполезно, но он решил попытаться. В который раз.       — Сириус, сейчас ночь. Какое озеро? Если нас поймают…       — Кто сказал, что нас поймают?       — Сириус!       — Ну что? — Лицо Блэка приобрело невинное выражение. — Ладно, хорошо — можешь не идти. Пойду один, — он тяжело вздохнул, — и, может быть, провалюсь под лёд.       — Что ты несёшь?       — Умру… — Сириус отступил назад. — Замёрзну… — Ещё один шаг. — В одиночестве… — И ещё один. — И тебя…       — Пожалуйста, хватит! Хватит! Это нечестно!       — …замучает совесть, — закончил Сириус, как раз уперевшись спиной в дверь. Повернул ручку. — Как ты, кстати, по призракам? Нормально? Думаю, я буду приходить к тебе. А что? Поселюсь под потолком! Согласен?       Ремус был готов поклясться, что в тишине гостиной отчётливо услышал, как с лязганьем и скрипом отклонилась стрелка его морального компаса.       Непроходимая чаща на другом берегу выглядела безобидней, чем обычно. Ветви отсвечивали лиловым и тёмно-зелёным с вкраплениями серебристой бахромы. Лик убывающей, но всё ещё довольно полной и отчего-то рыжеватой луны смотрелся в своё разбитое и десятки раз перемноженное отражение. Это была граница миров. Это была свобода.       Ноги не слушались: тряслись каждый раз, стоило Ремусу неумело шагнуть по блестящей ледяной поверхности. И коченели — двух пар носков оказалось недостаточно. Рука Сириуса, цепко сжимающая его локоть, не прибавляла уверенности. Жар окутывал лицо, под мантией и шерстяным свитером всё запрело, и Ремус, слизывая с обветренных губ снежные хлопья и выпуская пар, уже был готов начать смеяться: нервно и восторженно.       Они чокнулись. Они в самом деле двое ненормальных самоубийц.       Сириус на секунду ослабил хватку, чтобы продолжить ехать уже спиной вперёд — почти нос к носу с Ремусом. Ноги Блэка скользили легко, каждый полукруг, вычерченный лезвием его коньков, завораживал и составлял сложный орнамент, в любую минуту готовый треснуть. Воображаемые русалки уже прорубали сильными хвостами с острой чешуёй прорубь для неспящих нарушителей. Гриндилоу потирало костлявые руки, ожидая гостей.       Ремус уткнулся носком ботинка в скол льда и чуть не опрокинулся на спину, но Сириус резко дёрнул его на себя.       — Не в мою смену. — Он прижался непокрытым лбом к шапке Люпина и выдохнул ему в лицо: — Не упадёшь и не мечтай.       — Откуда… откуда у тебя вообще коньки? — прохрипел Ремус, удерживаясь от того, чтобы встать на колени и больше ни на полдюйма не трогаться с места.       — Попросил у близнецов.       — Попросил? И когда же ты успел?       — Ночью. Сейчас. Фабиан разрешил…       — Сириус, ты мерзавец!       — А ты не умеешь ругаться. И кататься тоже. Но не переживай — всё впереди!       Ремус всё-таки упал. И не единожды. Лёд под ним из-за скачущей температуры ощущался почти горячим, поэтому на третий раз он утянул с собой Сириуса. Они лежали рядом, раскинув руки морской звездой и щурясь от снега. Вглядываясь в бесконечность: в чёрный бархат, усыпанный осколками озёрного стекла, играющими бликами от розового до жёлтого. Непостижимо прекрасное зрелище заставило Ремуса замереть, боясь словом или малейшим шорохом разрушить иллюзорные впечатления, что всё происходящее — где-то за гранью существующей реальности: в ином мире, быть может, в иной вселенной или вовсе лишь порождение его нездоровой фантазии.       Что, если и не было никакой этой стороны, а была лишь та, придуманная им с нуля? Начинается она там, где раскинулся Дуб-одиночка, а заканчивается здесь, под сводом небес, у которого, по существу, не могло быть «конца». И разница только в том, кто лежит рядом.       — Правда же я молодец, что всё просчитал? — Сириус повернул голову. — Зачем тебе сдавать самого себя? Я сделал тебя соучастником!       Гордится собой или просто рисуется? Пытается пристыдить за прошлое?       — Я бы сдал себя. Мне не жалко.       — Мгм, — промычал Сириус, — я уже заметил.       Ремус заложил онемевшие руки за голову.       — Странно.       — Что странно?       — Ничего.       — Ты же сам сказал!       — Да всё… всё странно, — Ремус против воли выдал смешок, — мои родители бы меня не узнали.       — Мои бы тоже.       — Не верю! Ты же вечно проворачиваешь такие штуки!       — Это в школе. Здесь проще. А дома…       Сириус вдруг замолчал, а перед следующей фразой сглотнул и поморщился, будто вспомнил, что страдал от ангины.       — Мне бы не позволили. Ни за что. — Поймав скептический взгляд, Сириус с трудом приподнялся на локтях. — Не веришь? И маман сказала бы что-то вроде: «Ах ты, маленькое испорченное чудовище, как ты смеешь меня разочаровывать… бла-бла… фамилия Блэк, фамилия Блэк, фамилия Блэк…», — его голос зазвенел, когда он принялся повторять одно и то же. — Как-то так. Думай, что хочешь!       Сириус скрестил руки на груди и снова лёг на лёд.       Всё сказанное было, без сомнения, правдой. Такие порывы искренности сложно с чем-либо спутать и совершенно невозможно игнорировать. Звёздный принц. Когда-нибудь он его поймёт. Изучит. Запомнит, как и любые чары. Они оба этого хотели. У Ремуса порой складывалось впечатление, что Сириус нисколько не сомневался в том, что он останется ради него, словно это-то и было чем-то правильным. Ремус, уж конечно, не Джеймс Поттер. Но ведь и их отныне не двое, не трое. Они стали то ли единым механизмом, то ли сплетением нитей мойр — шаг за шагом приноравливались друг к другу, менялись, и дело оставалось за малым: удержать возникшие связи, какими бы разными ни казались их носители.       Сам того не ведая, Ремус стал миротворцем. Неопытным, действующим скорее наугад, но всё-таки. Он так долго, почти целую одиннадцатилетнюю вечность, ждал их — их всех, — что, обретя, стал так же безысходно дожидаться, когда всё рухнет.       — Тебе нравится Северус? — спросил Ремус просто для того, чтобы что-то спросить. Страх иной раз оказывается могущественней, чем банальная неловкость.       — Нормальный. — Сириус вяло потянулся. — Точнее, ненормальный, но это и круто! А то с ним было бы скучно. Только пришибленный немного. На моего брата похож…       «У тебя есть брат?» — хотел изумиться Ремус, точно в наличии родственников есть нечто аномальное, но Сириус хлопнул Ремуса по ладони, давая «пять».       — С Рождеством, кстати. И ещё, Ремус… спасибо. Что остался.       Ресницы у Сириуса загнутые кверху, чёрные, а нижние словно бы даже длиннее верхних. Щеки красные и блестящие — со слезами вьюги.       — С Рождеством… то есть, спасибо… Н-не за что.       Ремус зажмурился. И по совсем ещё детской привычке загадал желание. Одно. На четверых.